«Когда царица Мелхола была девочкой, нашей страной правили только судьи. Все немногочисленные законы тех времен установлены ими». Тогда каждый делал то, что сам считал правильным, – так до сих пор говорят о тех диких временах. «А это путь к хаосу». Но Мелхола успела увидеть, как ее отец покорил этих гордых диких людей. Он стал их первым царем, а ее муж – вторым, и сама она вырастила третьего. Теперь Соломон правил не только Израилем и Иудеей, но и Моавом, Идумеей и полудюжиной других царств. Под его влиянием принимали свои решения правители повсюду, от Египта и Тира до Вавилона.
«Саул правил одним царством, а Давид двумя. Я правлю империей. А что ожидает моего сына?»
Задав себе этот вопрос, царь помрачнел. Даже взгляд любящего отца не мог отыскать в Ровоаме качеств, нужных царю. Впрочем, он был еще юн. «Я должен дать ему время. И учить его.
Но я не стану об этом думать. Не здесь и не сейчас. Я не стану думать о будущем или прошлом. О чем-либо, кроме этого момента. Момента, когда я снова могу лежать в этом саду, смотреть в глаза женщины и видеть светящуюся в них любовь».
Над головой сияло небо, синее, как фаянсовая чаша. Повсюду разносился аромат принесенных Соломоном цветов. На такую высоту не долетали звуки города. Вид отсюда открывался далеко за городские стены, до самой серебристой дымки, окутывавшей край света. Красота, тишина и – наконец-то – свобода. И все это невольно подарила ему Билкис и ее любящее сердце.
«Даже без нее все это приносило удовольствие. А с ней…» С ней этот сад на крыше превращался в настоящий рай.
Они встречались в своем тайном саду днем, в то время, когда тот, кому случилось бы их искать, мог подумать, что они в другом месте и заняты чем-то целомудренным и благоразумным. Но в тот день она получила от царя знак – жемчужину, чистую и безупречную, как полная луна. Присланный подарок был завернут в черную ткань, расшитую серебряными блестками. И она поняла, что в этот раз – возможно, единственный – они придут в сад наслаждений ночью.
И, когда царь поднялся по лестнице и вышел на крышу, Билкис уже ждала его. Весь долгий вечер она принимала ванну с розовым маслом. Служанки умащивали ей кожу притираниями с ее запахами – ладана и амбры – и расчесывали ее длинные волосы гребнями из сандалового дерева, пока все блестящие пряди не пропитались ароматом.
Но в ответ на мольбы Ирции позволить накрасить ей глаза малахитом и сурьмой и подвести губы царица только покачала головой. Она лишь разрешила Хуррами сбрызнуть ароматом Ависаги – розой и корицей – свои ладони, шею, грудь, колени и живот.
Отказалась она и от массивных золотых украшений, на которых настаивала Ирция, и от цепочек с редкостными драгоценными камнями, которые Хуррами предлагала вплести ей в волосы. А когда Ирция и Хуррами начали возражать ей, она просто ответила:
– Нет. Сегодня Соломон увидит женщину, которая любит его, а не царицу Юга.
Это заставило их замолчать. Она спокойно ждала, пока Ирция опустится на колени и застегнет у нее на щиколотках тонкие цепочки с золотыми колокольчиками, пока Хуррами закутает ее в черную накидку. И вот они закончили, глядя на нее с гордостью, словно две бабушки, готовившие внучку к замужеству. Глаза их блестели, они не скрывали слез.
Она прижала их к себе и поцеловала – сначала Ирцию, затем Хуррами, – без слов благодаря их. Хуррами накинула на нее расшитое покрывало и скрепила его застежкой, пряча ее лицо. Ирция поставила перед ней простые туфли. И она тихо вышла из своих покоев и Малого дворца, пробираясь через паутину садов и коридоров к башне. Накидка и покрывало защищали ее. Она шла по ночному дворцу, словно тень или призрак.
Поднявшись по лестнице в сад, Билкис открыла лицо. Накидка соскользнула вниз. Окутанная лишь темнотой, она с наслаждением вдохнула аромат, поднимавшийся от ее тела. На востоке взошла полная луна, круглая, словно присланная Соломоном жемчужина. В бескрайней ночи сияли звезды. А под ними…
Она медленно подошла к краю стены, окружавшей башню и хранившей их уединение. От каждого ее шага золотые колокольчики на ногах звенели тихо и нежно в прохладном воздухе. Внизу Иерусалим свернулся, словно огромный рыжевато-желтый зверь, припавший к земле, а факелы и очаги горели, как злые глаза. «Эта земля не любит меня. Я буду рада оставить ее наедине с ее гневом. Но я буду скучать по царю. Нет, по Соломону, моей самой драгоценной любви, моей последней любви».
Она закрыла глаза, борясь с болью, а потом открыла их и обернулась. Он стоял у входа в сад, тень среди других теней.
Когда луна поднялась высоко, они лежали, обнимая друг друга и защищая от полуночной прохлады. Она баюкала его, словно сына, и слушала.
Ведь той ночью, словно чувствуя, что их время на исходе, Соломон говорил о том, что привело его сюда, на эту крышу и в ее объятия. Он говорил о своей матери и о женщине, вырастившей из него царя. И о чувстве вины, оставшемся после давнего горя.
