Ее светлые волосы были собраны в косу. И вот одна из служанок развязала кожаную тесьму и высвободила волосы Гелики из туго заплетенной косы. Они хлынули ей на спину, словно поток, смывающий остатки свободы.
Всю свою жизнь она ехала верхом по широкой и ровной дороге. А теперь эту дорогу ей навсегда закрыли.
– Идем, госпожа Гелика, – сказала главная прислужница, – пора готовиться. Скоро ты встретишься с теми, кто отвезет тебя к супругу.
В тот вечер ее вывели к полудюжине мужчин. Отец говорил, что это посланцы Соломона. Ее выставили перед ними, словно племенную кобылу. Повелитель Коней расхваливал ее достоинства – длинные, позолоченные солнцем волосы, гладкую загорелую кожу, ровные белые зубы.
«Судя по тому, что я вижу, она достаточно пригожа, – сказал царский посланник, когда отец закончил перечислять все достоинства ее лица и тела, – а каков ее нрав?»
Отец удивленно уставился на него: если на царевну приятно смотреть, что еще нужно?
«Последние десять лет она жила с девами-воительницами, которые дают обет целомудрия, – наконец ответил он. – Разве есть лучшее свидетельство добродетели?»
«В общем-то, не так уж это и важно, – объяснил ей отец на следующий день. – Ведь царю Соломону так нужны мои кони, что он простил бы тебе и более тяжкие грехи, чем распутство».
Она промолчала, боясь разрыдаться перед ним. Всю ночь она не спала, тщетно пытаясь найти выход.
Подчинившись отцу, она нарушила бы клятвы Белой Кобылице Гиппоне, Артемиде Охотнице и девам-воительницам.
Ослушавшись отца и сбежав, она обрекла бы своих сестер на гнев Повелителя Коней и Соломона.
Оставался лишь третий путь – смерть.
И даже он не сулил избавления. «Если я лишу себя жизни, то останусь верна всем клятвам». Но два одураченных царя все равно могли отомстить девам-воительницам. К тому же она не могла спокойно думать о смерти. Заглянув себе в душу, она увидела страх и поняла, что ей не хватит храбрости вонзить клинок в собственную плоть.
Поэтому она вышла замуж, как ей приказывали. Ее тело послужило печатью, скрепившей мирный союз и торговый договор между Повелителем Коней и царем Израиля и Иудеи.
Когда-то Гелика носилась на своем коне по широким равнинам, простиравшимся до горизонта, словно море трав. Домом ей служил ветер. А теперь ее заперли в каменных и деревянных стенах, связали мягкими одеждами и яркими уборами.
Иногда она жалела, что в ту ночь не нашла в себе смелости пойти третьим путем. Теперь же…
Теперь было слишком поздно.
Хотя мои бабушки покинули меня и я очень скучала по ним, не помню, чтобы я гуляла сама по себе, – царевна редко остается одна. И одинокой я тоже не была, хотя одиночество – совсем другое дело. Мне повезло с моими девицами. Их назначили мне в услужение, когда все мы еще лежали в колыбельках. Хоть я была госпожой, а они подчинялись мне, мы выросли вместе, почти как сестрички. И, хотя вряд ли можно найти более несхожих девочек, мы очень любили друг друга.
Нимра была почти на год старше меня. Ее имя означает «леопард», и своим изяществом и грацией она действительно походила на большую кошку. Ее семья прибыла из северной страны, такой далекой, что землю там полгода покрывают снега. «По крайней мере, так говорит мать моего отца», – рассказывала Нимра. Сама она родилась в Иерусалиме и видела за свою жизнь не больше снега, чем я. Но северное происхождение выдавало себя в ее прямых белокурых волосах, в больших светлых глазах. Зимний свет, зимний лед. И даже кожа ее была бледной – гладкой и светлой, словно новая слоновая кость.
Из-за высокого роста и бледности Нимру считали невзрачной. Я любила ее и считала красивой, белой, как лилия. Но я понимала, что из-за светлых, чуждых этим краям красок ее внешности тяжело будет найти для нее хорошего мужа. Я знала, что, когда ей понравится какой-нибудь мужчина, мне придется позаботиться о приданом, достаточно щедром, чтобы в глазах людей Нимра превратилась из уродливой чужестранки в красивую экзотическую невесту.
Кешет, на девять месяцев младше меня, была настолько же пухленькой и темненькой, насколько Нимра – стройной и светлой. Мать Кешет была замужем за одним из братьев моего отца, и, когда тот погиб в битве, она попросила царя Соломона о помощи. Ей дали пристанище в царском доме. Кешет родилась после смерти царевича Шобаба – достаточно скоро, чтобы считаться его дочерью, но и достаточно поздно, чтобы по углам шептались, будто она – дочь царя Соломона.
Лично я думала, что она вполне может быть моей единокровной сестрой, что отец, скорбя после смерти своей жены, мог искать утешения там, где просили помощи у него самого. Но утверждать этого я не могла – мой отец так и не признал Кешет.
Сама Кешет, казалось, не придавала значения сплетням. «Не важно, дочь я царевича или царя. В любом случае я – внучка Давида, вот что имеет значение!»
Я не мыслила своей жизни без Нимры и Кешет. Думаю, что и они без меня тоже. Если бы не их помощь, я не пользовалась бы такой свободой.
