– Дитя мое, не думай, что я испытываю удовольствие, отказывая тебе, но это слишком опасно. Лошади чересчур сильные и непредсказуемые. Они не предназначены для того, чтобы ими управляли женщины. Тебе не хватает сил удерживать упряжку колесницы. Как ты управишься с лошадью, окажись ты на ней верхом?
Мне очень хотелось умолять его дальше, но хватило ума прекратить. Это лишь опечалило бы отца – он действительно не любил мне ни в чем отказывать, – но не убедило бы. Вместо этого я ответила на его возражения с помощью логики и рассудка – лишь такие доводы он уважал:
– Я знаю, что не могу управлять упряжкой, отец, но для этого, как ты и говоришь, нужна большая сила. А для езды верхом достаточно умения. Я могу научиться. – Затем я использовала самое сильное оружие против его страха: – Лошади не могут быть настолько опасны. Разве савские женщины не ездят верхом? Разве мы не видели, как сама царица Савская ездит верхом? Ты сам часто садишься на лошадь, – торжествующе закончила я, – и тебя не волнуют слухи и страхи.
Я знала, что с этим отец не поспорит, – он всегда признавал правду.
Признал и теперь.
– Все это так, но… – Он замолчал, а я ждала, внимательно глядя на него. – Что ж, – наконец сказал он со вздохом, – хорошо. Можешь попытаться, но осторожно и под присмотром Семорна.
– Старший царский конюший очень обрадуется этой новой почетной обязанности.
Как я и надеялась, отец рассмеялся.
– Но помни, Ваалит: ты должна быть очень осторожна, – добавил он.
– Да, отец, я буду осторожна, – ответила я, покорно склонив голову.
Потом я обняла его, и поцеловала в щеку, и поблагодарила десять раз, после чего побежала к царице Савской сказать ей, что теперь могу ездить на лошади, как она.
Сначала я лишь хотела испробовать новый чужеземный обычай, просто чтобы развлечься и позлить братьев. Но верховая езда начала приносить мне настоящее удовольствие.
Раньше я только во сне могла чувствовать такую свободу. Сидеть верхом на лошади, покорять большое животное своей воле, пуская его вскачь по равнине. Мои волосы, выбиваясь из кос, развевались у меня за спиной, как знамя. Да, это была радость. Я наслаждалась силой лошади, словно своей собственной. В какой-то мере эта сила действительно мне принадлежала. Я могла ею повелевать, если хватало мастерства.
А мастерством верховой езды я овладевала быстро. Савский конюший внимательно посмотрел на меня, когда я впервые села на смирную кобылу, и сказал, что я прирожденная всадница. Он оказался прав – я быстро училась и всегда хорошо чувствовала себя верхом. Да, поначалу я нередко падала, но меня это не останавливало. У меня ведь обнаружилась еще и способность по-кошачьи легко вскакивать на ноги, чтобы попытаться снова.
Убедившись в моих способностях к верховой езде, царица преподнесла мне роскошный подарок, мою собственную лошадь – поджарого жеребца, сына ее любимца Шамса. Я назвала его Ури – за огненную масть и отчаянную смелость. Казалось, Ури ничего не боялся. Катаясь на нем, я чувствовала себя быстрой и свободной, как ветер.
Конечно, из-за моих поездок верхом поднялось много шума, не говоря уже о моих прогулках за городские ворота. Наш народ использовал лошадей лишь для того, чтобы запрягать в повозки и колесницы. Езда верхом казалась неоправданным риском даже для мужчины. А уж когда царская дочь каталась на лошади, смело, словно мальчик, это и вовсе могло породить какие угодно сплетни и возмущение. Но отец мне разрешил, хотя и неохотно, а больше ничье одобрение меня не интересовало.
В этом мне повезло, потому что больше никто и не одобрил бы мои занятия. Даже мои нежно любимые служанки не понимали, почему я рискую свернуть себе шею ради того, чтобы носиться на огромном звере, который в любой момент может выкинуть что угодно.
– Лошади – тупые своевольные животные. На них нельзя полагаться. – От этого убеждения Кешет не отступала.
А Нимра не понимала, зачем выезжать за стены Иерусалима:
– Ты же не в другой город отправляешься, а лишь катаешься кругами.
– Я учусь управлять этим огромным созданием, – говорила я, – и, когда ветер треплет мне волосы, я чувствую себя свободной.
Но это лишь напоминало Кешет, что я возвращаюсь с этих прогулок со спутанными волосами и в покрытой пылью одежде. А Нимра, если и понимала мои слова о свободе, ничего не говорила. То, что я искала, я искала одна.
«Ближе узнав, можно понять и полюбить», – так гласила старая пословица. До приезда в Иерусалим Никаулис никогда не сомневалась в этой мудрости. Но теперь она осознала, что это сладкая ложь, ведь, сколько бы времени она ни провела в этом городе, любви и понимания у нее вряд ли прибавится. «В Иерусалиме становится все хуже и хуже. Я ненавижу его с каждым днем все больше. А сегодня…»
В тот день она узнала, каково быть ничтожнее праха. Каково быть беспомощной перед силой мужской похоти.
Она шла по улице и увидела собравшуюся толпу. Толпу мужчин, шумных и возбужденных, словно мальчишки, поймавшие ящерицу. И она допустила ошибку, не пойдя другой дорогой. Она не захотела сворачивать из-за них и начала проталкиваться вперед.
