– О! Нет. Нет. Уилл, конечно, нет. – Я встаю и крепко сжимаю бутылочку, а другой рукой тянусь к его пальцам. – Но я хотела бы поразмыслить некоторое время, если ты оставишь меня одну.
Уилл стоит рядом со мной и не торопится уходить. Его глаза сужаются.
– Ты попрощаешься?
– Я обещаю, что разбужу тебя. – Я убираю бутылочку в карман и кладу обе руки на его грудь. Сильное и крепкое, его сердце колотится под моими ладонями.
Парень берет меня за руки. Вот его теплая и грубоватая кожа касается меня, а вот уже и нет. Сорочка в его руке трепыхается на морском ветру, пока Уилл идет прочь.
Я снова сажусь на камень и смотрю на волны. Они разбиваются и взрываются брызгами, опадают и изгибаются, бурлят и возбужденно кружатся.
– Здравствуй, отец.
Если бы я могла сосредоточиться, мои сестры просто появились бы. Вынырнули бы на поверхность, ведь некая связь точно сообщила бы им мое местонахождение в этот самый момент.
Мне нужно решить. Полагаю, призывающее заклинание может сработать даже на таком расстоянии. Но как бы я их ни любила, Эйдис, Ола и Сигни – не Алия. У нас нет той же связи и никогда не будет.
Я провожу большим пальцем по пробке бутылочки. Нужно просто это сделать. Освободиться от того, что явно станет чем-то больше, чем тупая боль внутри. Эта боль назревала там с тех пор, как я поняла, что способна вернуться в море и оставить все это позади. Как можно скучать по чему-то, что ты едва знаешь? Или по кому-то?
Я могу сказать себе: эта боль – остаточный эффект отсутствия Алии. У меня не было времени обдумать случившееся. По-настоящему все принять. Но это неправда. Боль от смерти Алии другая. Я говорила серьезно, когда сказала морской ведьме, что отсутствие Алии – словно оторванная от тела рука. И я принимаю тот факт, что, скорее всего, целой уже никогда не стану. Я продолжу жить с фантомной болью, цепляющейся за то тело, в котором окажусь на остаток своих дней.
– О Алия, – обращаюсь я к волнам. А потом встаю и иду прямо в них. В этот раз вспомнила, что нужно снять туфли Катрин.
Мои пальцы погружаются в воду. Я притворяюсь, что Алия в бурлящих пузырьках. Проникает в мою кожу вместе с холодком правды.
Хоть сестра и не произнесла эти слова вслух, они все равно гремят в моей голове. Этот голос когда-то принадлежал ей.
Баланса больше нет.
Работая с парочкой оставшихся ведьм на суше, я могу помочь. Я способна что-то изменить. Я могу вернуть баланс – возвратить отцу то количество силы, с которым он может справиться.
Я действительно столько всего могу здесь сделать.
А что случится, если я вернусь домой?
После того как я предложу Урде семена рикифьора, останется лишь горстка. Этого хватит, чтобы поддерживать его один день.
Один день.
А мне нужно будет оставить парочку для следующего урожая, если другие растения умерли. Отцу это не понравится. Его нетерпение – и физическая расплата, следующая за этим, – ничего хорошего не принесет.
Если я переживу этот первый посев, то легко представить остаток моей жизни на службе у короны. Меня прикуют к башне, больше не доверяя мне и крупицу свободы. Или, возможно, пригвоздят рядом с урожаем рикифьора – буду спать среди их призрачно-белых цветов.
Никаких приключений. Ничего помимо долга.
И кому это поможет, кроме отца?
Моему народу? Только если прекратятся его угрозы войны. Только если сыворотка подавит его злость, притязания и жажду. Но даже тогда не факт. Если появится много подлодок, мы окажемся в еще большей опасности. У немцев уже будут лодки. Они в воде. И это не единственные строящиеся лодки. Просто эти судна ближе всего к морскому царству. К дому.
Невозможно сказать, как долго они будут оставаться угрозой.
И мины тоже.
Или сколько еще отец продолжит использовать действия людей, чтобы сеять семена войны, становясь все сильнее из-за моих рикифьоров.
И вскоре морской царь обретет такую силу, что ему останется лишь напасть. Из-за скуки, жадности или безрассудства. Что бы я ни выбрала, гарантий нет.
– Спокойной ночи, Алия, – говорю я воде, целующей пальцы моих ног.
Потом поворачиваюсь и иду назад к дому-убежищу. В одной руке туфли и чулки Катрин, другая сжимает бутылочку в кармане.
Когда я подхожу к маленькому холму, ведущему на берег, ветер приносит голоса. Интуиция заставляет меня согнуться и присесть. Я прижимаюсь к дюне и прислушиваюсь к «бум-бум-бум» сердца. Оно колотится в ушах.
– Когда вы нанесете удар? – спрашивает мужской или юношеский голос. Сказать сложно. Он говорит с акцентом, напомнившим мне отца Софи.
– В разгар дня, – слышу я ответ девушки – или, может, женщины. Но голос такой тихий, что я его не узнаю. – Склад загорится до ужина.
Я прижимаю лицо к влажному песку, чтобы подавить вздох.
Нас предали.
Я неподвижно лежу на песке, пока голоса и шаги не затихают. Предательство оставляет густой след в моих легких – словно нефть, блестящая на поверхности моря и удушающая все вокруг.
В полночь я возвращаюсь в убежище. Очаг уже угасает, а предатель спит внутри.
