Мать вскочила, намереваясь уйти, и завопила: «Ты бы никогда не достигла того, чего достигла, если бы не наша забота. А сколько тебе внимания уделялось! Твои сестры и брат тебе завидовали, потому что им внимания было меньше!»
«Да, – согласилась я, – почему ты так за меня переживала?»
«Я за тебя не переживала!» – огрызнулась она, но если что-то в этом помещении и было очевидно каждому, кроме аудитора, так это что мать всегда невероятно переживала за меня, когда я приходила домой поздно, мать билась в истерике. Матери приходилось непросто – знать, что случилось с твоей старшей дочерью, но не понимать, как поступить, потому что мать во всех смыслах находилась во власти отца, у матери было четверо детей, образования она так и не получила, своих денег у нее не было, что ей оставалось делать? «Я ходила к священнику», – сказала мне мать в тот раз, когда спрашивала меня, не делал ли отец со мной чего-нибудь странного, когда моя история еще могла пригодиться матери, когда мать еще надеялась развестись с отцом и выйти замуж за Рольфа Сандберга. Если бы моя история выплыла наружу в те времена, мать, разводясь, выглядела бы не предательницей, а спасительницей. «Когда я вернулась из Волды, ты вела себя так странно, – сказала она, – и я ходила к священнику». Но что можно рассказать священнику? Какими переживаниями поделишься не с родственником и не с другом, а со священником? Нет, вернувшись из Волды в дом, где мать оставила нас с Бордом вместе с отцом, и заметив, что я веду себя странно, мать не пошла делиться своими тревогами со священником. Не пошла мать и в полицию, совсем как я сама потом – я тоже не пошла в полицию с этим давно устаревшим делом. Вместо этого мать записала меня на уроки игры на фортепиано и на балет, куда она никогда не записывала моих сестер. Она наверняка надеялась таким образом излечить меня, неудивительно, что она так тревожилась. Еще в те времена, когда слово на букву «и» произносилось с пришепетыванием, все знали, что жизнь у детей, переживших то, что пережила я, часто бывает тяжелой. Они склонны вступать в беспорядочные половые связи, у них наблюдается тяга к алкоголю и наркотикам, этого мать и боялась. Как все сложится, когда я стану подростком? Вдруг я начну пить или спать с кем попало, забеременею в пятнадцать лет и подсяду на наркоту? Мать загрузила меня уроками игры на фортепиано и балетом – всем тем, чего моим сестрам удалось избежать. Мать не ходила к священнику – вместо этого она подарила мне повесть «Обидели ребенка» Тове Дитлевсен. Читать эту книгу я не стала, меня грызло отвращение, и я засунула ее подальше в шкаф. Мать неотрывно следила за мной, выискивала признаки, когда я возвращалась по вечерам домой, она принюхивалась, ждала, что от меня будет пахнуть табаком, силилась по запаху догадаться о катастрофе.
«Я не желаю в этом участвовать!» – выкрикивала мать в кабинете у аудитора, направляясь к двери. Астрид вскочила и бросилась за ней, она сказала, что не я одна страдала, ей тоже тяжело, она разрывается между двумя такими разными истинами, она оказалась между молотом и наковальней.
«А ты, – мать в ярости повернулась к Борду, – ты был во Франции и даже не приехал, не приехал меня навестить, твою старую мать, ты даже не обнял меня!» Мать надеялась, что ее станут навещать, что ее обнимут, на все то, что, вероятно, происходит в нормальных семьях, она была не в силах признать, что семья, к созданию которой приложила руку и она сама, нормальной не была, эта семья была ненормальной, искалеченной. «А какой отвратительный мейл ты написал отцу! – продоложала она. – Мерзкий и отвратительный мейл! Отец ведь собирался ответить тебе на эту грубость, он просто не успел – он умер!» Мать повернулась к аудитору и спросила, можно ли аннулировать завещание.
«Можно я аннулирую завещание?»
Вот так она выпустила кота из мешка.
Мать с отцом думали нас купить, купить меня, и поэтому три года назад на Рождество нас известили о завещании, о том, что все получат равные доли, и только дачи будут распределены иначе. Это сделали, чтобы заткнуть мне рот, чтобы я взяла деньги и проглотила эту неприятную историю, но не получилось, молчать я не пожелала, так что смысл завещания терялся. «Можно мы аннулируем завещание?» – спросила мать аудитора, но та, побледнев, ответила, что нет, аннулировать не получится. Позже я неоднократно вспоминала, как жестоко мать тогда обманулась. На столе лежало завещание, где было написано, что имущество распределяется равным образом между четверыми детьми, и что завещание должно быть исполнено. Целью этого завещания было купить наше с Бордом молчание, чтобы мы не болтали и вели себя ласково и тихо, но мы повели себя иначе, их план провалился, их деньги не пригодились, и ничего поделать с этим они не могли, а сейчас было уже слишком поздно.
«Ты меня разочаровала», – прошипела мне мать, направляясь к двери.
