Пятого вечером мы не пили, поэтому утро шестого января выдалось неплохим, небо было синим, встречи перед обедом прошли успешно. Может, вообще бросить пить? Может, мне как раз этого не хватает? В обед позвонила Тале. Накануне вечером она встречалась с подругой, у которой отношения с семьей тоже были непростые, с кем-то вроде моей Клары. Они с подружкой разговаривали и злились, поражаясь тому, как родственники, в свое время взявшие на себя обязанность организовывать семейные встречи и обьявившие себя главами семьи, потому что они взрослые и в их руках власть, теперь не желали передавать эту власть, не желали освободить своих детей и не обращали внимания на боль, которую причиняли другим. Тале с подружкой решили протестовать, хватит потакать и плыть, и придя домой, они написали родственникам мейлы. Тале отправила мейл Астрид и Осе, и то же самое письмо послала по почте моей матери, потому что электронной почты у той не было. Мне Тале тоже прислала этот текст, но поменять ничего уже было нельзя – мейлы своим теткам она отправила. Через минуту я уже читала письмо Тале.
Бабушке Инге, Астрид и Осе.
Недавно моя мама выступила в вашем присутствии со смелым признанием, однако ваше отношение к ее признаниям вынуждает меня рассказать, что я, как дочь своей матери и внучка Инги и Бьорнара, чувствую.
Я видела маму сломленной, насколько можно сломать человека, не доводя его до смерти. Лишь немногие в таком состоянии способны подняться и идти дальше. Я видела, как мучительно мама пытается ужиться с собственным прошлым. Я видела, как мама прячет свою боль, чтобы не заразить ею нас, детей. Я видела, как мама прячется – в алкоголе, в литературе, как сбегает от действительности, от воспоминаний. Я видела, что мама не может заснуть трезвой, что ночь пугает ее, что сон пугает ее, что она боится утратить контроль над собой. Я видела, как мама работает, работает, работает.
Я видела, как мама все время силится понять.
Я видела, как она говорит: прости, это я виновата, а не ты. Я хочу, чтобы вы избавили меня от позора подобно тому, как она жаждала, чтобы избавили и ее. Я видела, как мать бьется, старается, надеется и отчаивается.
Я видела бабушку с дедушкой и чувствую себя лгуньей. Я видела, как они делают вид, словно ничего не произошло, и сама вела себя так же. Я стыжусь себя.
Но я и понятия не имела, насколько глубокие корни пустила эта ложь и насколько далеко вы готовы зайти, чтобы сберечь ее. Сейчас я стала свидетельницей того, как вы всеми мыслимыми способами отрицаете прошлое, определившее всю мамину, а значит, и мою жизнь. Я стала свидетельницей того, как вы не воспринимаете эту историю всерьез. Это не укладывается у меня в голове и приводит в ярость. Эти чувства вызваны не только обидой за маму – вы отвергаете и мои чувства, мое прошлое: я видела, как она бьется, видела ее одиночество, ее раны, ее тоску и ее уязвимость.
