Я полетела в Сан-Себастьян – хотела уехать из страны, убраться подальше отсюда, но все мое осталось со мной, хоть я и уехала, тело ломило, я мучилась, и я сделала то, чего никогда прежде не делала – позвонила матери из Сан-Себастьяна и обрушила на ее голову всю свою ярость. Я позвонила и накричала на мать, не оставила сообщение на автоответчике, не написала эсэмэску, я набрала номер, мать взяла трубку, и я накричала на мать, впервые в жизни я орала на мать, орала, что меня тошнит от нее, тошнит от ее безответственности, что она считает случившееся со мной пустяком, меня тошнит от того, что она рассказывает о себе и путешествии в Америку вместо того, чтобы выслушать, что расскажу ей я, ее собственная дочь. А когда она порывалась мне ответить, я заорала, чтобы она заткнулась, сейчас она обязана меня выслушать, я кричала, что чувствую себя главным героем фильма «Торжество», которого семья привязала к дереву в лесу, чтобы не слушать. Я кричала так, как никогда не кричала ни на кого прежде и как никогда не кричала ни на кого потом, кричала, что меня тошнит от ее едких увещеваний, а прооравшись, я бросила трубку и выключила телефон. Чуть позже я позвонила Кларе. Шагая вдоль набережной в Сан-Себастьяне, я рассказывала ей о приступе ярости, ставшем неожиданным и для меня самой. Сейчас, когда он утих, внутри у меня образовалась пустота. Ослабевшая, измученная, дрожащая и маленькая, я опустилась на скамейку на набережной в Сан-Себастьяне. Я нуждалась в утешении. «Я больше не могу, – всхлипывала я, – что мне делать? Я умираю». – «А вот и нет, – возразила Клара, – ничего подобного, – сказала она, – ты сильная. Просто тебе надо признать, что ты не в гостях, а на войне. И речь идет о жизни и смерти. Ты не мирные преговоры ведешь, а борешься за жизнь и свою поруганную честь». Пора мне забыть о надежде на то, что моя мать сможет меня понять. Пора мне прекратить надеяться, что моя мать меня примет. И мне нельзя ничего принимать от отца и матери в обмен на молчание о случившемся. Отец и мать предпочтут увидеть меня мертвой, чем пойдут мне навстречу, они пожертвовали мною ради своей репутации. «Такова война», – сказала она. И мне придется стать воином. Я должна считать себя не жертвой, а воином, хитрым и расчетливым, и не перемирие должно быть моей целью, а война. И пока Клара говорила, ко мне пришло понимание, и оно будто изменило меня. Я поняла, что не мирные переговоры веду, а воюю, что я не миротворец, а солдат. И мое тело постепенно превратилось в тело солдата. Я поднялась со скамейки на набережной Сан-Себастьяна, куда я опустилась плачущая и раздавленная. Я подняла голову и превратила свою скорбную, печальную сущность жертвы в тело воина. Ноги больше не дрожали, я стояла уверенно, грудь будто покрылась панцирем, мягкость и слабость исчезли. Теперь я шагала шире, быстро и целеустремленно я шагала по набережной Сан-Себастьяна, я знала, куда иду, и взмахивала свободной рукой, будто желая ударить в ответ, будто сжимая оружие, будто я сама была оружием. «Хотите войны? Будет вам война!» – думала я. «Я готова, – думала я перед сном, выключив телефон, – я уже точу оружие», – шептала я в темноте, и в теле воина мне было лучше, чем в теле плачущего ребенка, заслуживающего лишь жалости и готового приползти обратно на коленях, страдающего и несчастного. Я превратилась в воина, и теперь они увидят, из чего сделана их дочь, узнают вкус моей силы. Я не боюсь тебя, мать, я не боюсь тебя, отец, я готова к битве!
