Я поехала к Ларсу. Он сказал, что предупреждал меня, говорил, что все может обернуться именно так, что я лишь сделаю себе же хуже. Мы решили не пить. На следующий день, шестого января, у меня были назначены встречи, поэтому шататься, как пятого января, нельзя. К вечеру Борд прислал мне сообщение: «Как настроение?» Хороший вопрос. Я ответила, что мать и сестры отлично умеют перекладывать ответственность на других, и у меня ощущение, будто это я виновата в том, что всем вокруг плохо, что этого можно было бы избежать, поведи я себя иначе, я написала, что мне так кажется. «Но деваться некуда», – написала я. В ответ Борд написал, что показал завещание адвокату, и тот подтвердил: в тексте дважды говорится о том, что имущество следует разделить на четыре равные доли, так что, если суммы взносов за дачи не будут пересмотрены и дело дойдет до суда, у нас есть все шансы выиграть. Вопрос лишь в том, как донести это до Астрид и Осы. Я сказала, что полностью полагаюсь на него и что ему следует действовать так, как он считает нужным. По голосу Борд наверняка понял, что я устала, он и сам устал. Мать и сестры – сказал Борд – тоже, вероятно, считают это все утомительным. «По-моему, им это все тоже тяжело». Неужто Астрид и Осе тоже тяжело? Неужто у них имеются еще какие-то чувства, кроме злости и обиды? Неужто они ощущают нечто, похожее на грусть, и эта грусть не связана со смертью отца?
Мы не пили, и заснула я не сразу. Я лежала, уткнувшись Ларсу в спину, и пыталась поговорить с отцом. «Где бы ты ни находился, если ты где-то существуешь, на этом мы закончим, – сказала я, – я тебя прощаю». Мне почудилось, будто он ответил: «Хорошо повоевала, Бергльот», но наверняка это была просто засевшая в голове цитата из фильма «Торжество».
В те времена, когда я еще не полностью порвала с родными, когда я поддерживала с ними отношения ради детей, чтобы мои дети общались с бабушкой и дедушкой, тетями и дядями, двоюродными братьями и сестрами, – в те времена мы с матерью иногда ходили куда-нибудь вместе – это мать приглашала меня. Мы встречались и шли в пекарню «Пекарь Хансен», а мать беспокойно ерзала на стуле, жевала жвачку и разговаривала коротко и отрывисто. Ей было не по себе – она тревожилась, что я скажу о слоне, упоминать которого нельзя. Она встречалась со мной, чтобы потом рассказать об всем остальным – друзьям и родственникам, – что мы с ней виделись, но на самом деле видеть меня ей не хотелось, и я замечала, что она боится. Мать боялась упомянуть о чем-то, что напомнит о слоне, например, какое-нибудь громкое дело о сексуальных домогательствах, поэтому сперва встречи наши проходили в тягостном молчании. Наверное, поэтому она говорила на самые невинные темы, о погоде, о Борде, сестрах и их семьях. Наши встречи были залогом внешней нормальности в глазах окружающих. И тем не менее я бы не удивилась, узнав, что она приходит в «Пекарь Хансен» в надежде на то, что все сложности вдруг испарятся, и огорчалась, увидев, что ошиблась. Посидев там с полчаса, мы прощались, и мать совала мне две тысячи крон наличными. Я благодарила и не отказывалась, деньги мне были нужны, да и что бы мать сказала, если бы я отказалась? Тогда все было бы еще хуже. А потом мы расходились, радостные, что все наконец закончилось.
Однажды во время такой встречи мать сказала: «Многие считают, что отец у тебя очень веселый».
Зачем она это сказала? Оправдать себя за то, что она не ушла от него? Значит, мать считала их брак ненормальным? Одно дело – это я, от меня легко отмахнуться, и я редко становилась темой для разговоров. Другое дело – то, что замечают родственники, друзья и знакомые, и то, чего они не могут не заметить, например, как отец, по возвращении матери на Бротевейен после интрижки с Рольфом Сандбергом, начал поднимать на нее руку. Они пили и ссорились, и однажды мать появилась с гипсом – она упала с лестницы. В другой раз под глазом у нее расцвел синяк – мать ударилась о дверь. Потом мать поскользнулась на льду и вышибла себе зуб. «Многие считают, что отец у тебя очень веселый», – сказала мать.
В следующий раз, когда мы встретились, мать сказала: «Отец так много знает».
Что мне оставалось ответить? Что тогда все в порядке – отец веселый и столько всего знает, а про остальное забудем?
Поговорить с матерью по-настоящему я не могла.
Из «Пекаря Хансена» мы выходили печальные, но и радостные оттого, что все закончилось.
