Сунцов стоял перед ней в своем неизменном ватнике, хотя полуденное солнце пекло — Манефа чувствовала, как ей жжет шею. Она знала, ватник нужен Сунцову, чтобы защититься от мазута, солярки, мелкой, как дресва, полевой пыли. Раньше, когда она еще не знала Гоги, эта обреченность Сунцова на вечный ватник не бросалась ей в глаза. Теперь же это покоробило и оскорбило ее.
— Ты бы хоть ватник сменил. Бог знает, чем от него пахнет. И тело совсем не дышит, — сказала она, вовсе не чувствуя ела к нему, хотя тот и глядел на нее волком.
— Пахнет! Учуяла! Раньше не чуяла. Миловала…
— Раньше… Что было, Гриша, то сплыло.
— Чистенького завела!
— Каждый заводит себе того, кого может.
— Выбора не было?
— Не было, — призналась она.
— А теперь есть?
— А теперь есть.
— Уедет, бросит. Опять нам подбирать.
Ей хотелось ударить его по щеке со следами мазутных пальцев, плюнуть в лицо, туда, где близко сходятся его крупные, в вечной пыли, брови, или хотя бы хлестнуть словом, которых она знала вдосталь и могла бы наказать не хуже, чем плевком. Но как ни хотела его возненавидеть, она не могла вызвать в себе это чувство и, безоружная, стояла перед ним.
— Подбирать не придется, — сказала она, готовая заплакать, и подумала, что, может быть, все так и будет, как он говорит. Может, никуда ей не деться от этого ватника, от железных рук Григория, одно прикосновение которых оставляет на теле синяки, от его железного упорства, против которого она устоять не может.
Видя, как она колеблется, он просительно проговорил:
— Ну пойдем, что ли? Посидим на копешке. Тут у меня закуска и вот, — он тряхнул полой ватника, и она услышала, как в кармане у него забулькала бутылка. Бывало, раньше он вот так же поджидал ее на этом самом месте и они шли, не требуя большего друг от друга. Трезвый, он был сговорчив и даже робок, нежил ее, гладил мазутными пальцами ее прекрасные золотые волосы, заглядывал в синие глаза, искал в них какого-то ответа. Но пьяный был несносен и груб, ревнив и злобен и все хотел выпытать, с кем она жила до него и кто ее провожал в прошлое воскресенье из клуба, когда бригадир не отпустил его с пашни — сам, гадюка, потащился к вдовушке. И все свои обиды Сунцов вымещал на девушке, мучил, не отпускал часами.
— Не пойду, Гриша…
Он взглянул на нее воспаленными от пыли глазами — ревность и ненависть были в них.
— Удовлетворяет…
— Заткнись!
Он отвернулся, сгорбившись. Замазученный ватник, потерявший всякий цвет, топорщился на его спине, как жестяной. И вдруг он резко повернулся, шагнул ей навстречу. Она поняла, что он может ударить ее, но не отступила.
— Я его убью. Пусть не попадается на узкой дорожке, — бросил он, как давно решенное, и зашагал в сторону стожка, на котором у них часто бывали и мог быть еще маленький счастливый пир по случаю «престольного праздника» — воскресенья, но теперь он будет праздновать его один.
Не оглядываясь, Манефа побежала тропой среди не скошенной еще ржи в село, тропой, по которой не раз и не два хаживала с ним же, Григорием, и не стыдилась, а теперь не могла и представить, что заявилась бы с ним в село при всем честном народе.
В селе праздник был в самом разгаре. Хотя страда на полях еще не шла на убыль и колхозников на базар не отпускали, народу в селе было полно, и это ее развеселило — она любила такие вот сборища бестолково шумящих людей и сама заражалась свойственной таким праздникам беспечной деловитостью. Выбрала хороший кусок мяса на шашлыки — Гоги умел их жарить — пальчики оближешь, — луку, картошки, пучок сельдерея и петрушки, опрокинула в карман платья стакан семечек — развлечение на дорогу — и тут только подумала, что слишком долго провозилась, Гоги может пойти ее встречать, а там, недалеко от железной дороги, где из трубы под насыпью вытекает речка Теплодворка и стрелочник каждый год косит сено и сметывает один-два стожка, и подкараулит захмелевший Сунцов своего смертного врага.
Но она опоздала. Сунцов и Гоги встретились как раз в той трубе, через которую и протекала под железной дорогой речка.
Они встретились посередине трубы. Над ними прогрохотал лесовик — поезд, груженный древесиной. Гоги — его привела сюда тропа, — заглянув в трубу, увидел рядом с темно блеснувшей водой нахоженный бережок и, чуть нагнувшись, ринулся вглубь, ловя взглядом далекое белое пятно света. Сунцов же с малолетства знал эту дорогу. По веснам речка собирала с окрестных оврагов воду, не вмещалась в трубу, и возле насыпи наливалось озеро длиной с километр. Ребята, а с ними, конечно, и Гришка Сунцов, связывали в плоты старые шпалы и плавали по озеру, изображая из себя пиратов. А на другой стороне насыпи, бурля и пенясь, вырывалась из трубы вода, и было страшно и весело попасть под град брызг и кинжальные удары струй. К лету высыхало озерцо, успевшее прорасти осокой, Теплодворка убирала свои воды в трубу и укладывалась в ней, как клинок в ножнах.
