Гоги вошел в трубу, и на него вдруг повеяло сыростью родных ущелий, речка представилась, горным потоком, а далеко-далеко сияло небо, зеленела трава, и если он вдруг выйдет на свет, то увидит коричневые, в осыпях, горы в белых докторских шапочках вечных снегов.
Ему показалось, что огромная птица вдруг влетела в ущелье — тень ее загородила белое пятно света, и зелень, и поблескивающее там, в конце, узкое лезвие светлой воды. В трубу с того конца кто-то вошел. Эхом отдавались тяжелые шаги человека, идущего ему навстречу. Он не знал, можно ли тут разойтись, но не подумал вернуться.
Гоги появился перед Сунцовым неожиданно — тот со света не видел его, не слышал шагов, да и, вообще, в жизни не бывало, чтобы он тут с кем-то встретился. И он опешил, протрезвел даже. В темноте бетонной штольни не разглядеть было ни лица, ни глаз, но Сунцов увидел вначале белую рубашку, а затем и тонкую шею в открытом воротнике, крутой маленький подбородок, смуглое лицо с кудрявинками черных волос надо лбом. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этого видения: напекло ему, что ли, на стожке после четвертинки, которую он выпил, не закусывая, выпил, чтобы заглушить боль в сердце. Но видение не исчезло: перед ним был Гоги, и он даже испугался, что встретил его здесь и что все так просто: не требуется ни ловкости, ни размышлений, чтобы рассчитаться с ним раз и навсегда.
— А, это ты, доктор Гоги? — спросил Сунцов, делая шаг вперед и в слепой ярости перестав различать его. Но Гоги вытянул руку ему навстречу и наткнулся на маслянистый ватник, принял его за скользкую от сырости стену, попробовал на нее опереться. Стена качнулась, и Гоги едва устоял на ногах.
— Выйдем на свет! — приказал Сунцов, окончательно трезвея.
— В какую сторону? — спросил Гоги.
— Поворачивай, я пойду за тобой.
— А разве нам не разойтись?
— Нет, — сказал Сунцов. — Не разойтись.
Гоги повернулся и, нащупывая рукой холодную мокрую стену, неслышно пошел к выходу. Тем концом труба выходила к лесу, тень лежала на входе, и Гоги казалось, что он уходит куда-то под землю. А позади грохали сапоги и слышалось тяжелое дыхание человека, которого он не знал, но который по какому-то праву командует им.
Гоги вышел из трубы, встал рядом, пропуская выходящего человека и готовый снова скрыться в трубе, — ему казалось, что по ту сторону Манефа уже ждет его.
— Поговорим? — спросил мужчина в грязном ватнике в в кепке с маленьким козырьком. Он стоял в речке, и вокруг его кирзовых сапог, омывая их, как голыши, текла вода.
— О чем? — спросил Гоги, все еще ничего не понимая.
— Как о чем? О Манефе.
— О Манефе?
— Да. Ну что ты, как болван, ничего не можешь понять! А еще доктор… Я люблю Манефу, а ты приехал, такой чистенький, духами от тебя пахнет, и отбил ее.
— Отбил?
— Отбил. — Сунцов вышел из воды. — Перехватил, увлек. Не понимаешь, что ли?
— Я ее люблю. Я не отбивал. Она любит меня.
— После того, что у нас было, она не может тебя любить.
Гоги помолчал. Он только сейчас понял, что ему грозило там, в трубе, и лицо его побледнело. Но сейчас речь шла не о нем, хотя он и чувствовал противную слабость во всем теле и зубы неприятно стучали, как бывает в сильной лихорадке, сейчас речь шла о Манефе. И он сказал:
— Я не знаю, что у вас было, и не хочу знать. А если вы еще скажете такое о Манэфе, — на этот раз от волнения он назвал ее имя на прежний лад, — я буду драться и покажу вам, как оскорблять женщину.
Сунцов с интересом взглянул на него и вышел из воды. Там, где он стоял, на дне остались глубокие вмятины от его сапог, но вода скоро смыла следы.
— Щенок! — бросил Сунцов и сплюнул. — Пошли в лес. Там хватит места подраться. Ну? — прикрикнул он, видя, что Гоги замешкался.
Гоги покорно пошел. Сунцов видел, как у него дрожат руки, но жалости к нему не было — сам бросил вызов. На что рассчитывает? Лезгиночку танцевать на носочках — это он, должно быть, мастак. С бабским характером и трусливой душой хочет себя показать благородным человеком. Ишь ты, драться буду… Давай подеремся.
Они поднялись из ложбины на взгорок, отошли в сторону от тропы. На некошеной поляне чернели стручки гусиного гороха, лиловели звезды колокольчиков, розовела лесная гвоздика. Сунцов сбросил ватник, и он крылато распластался на траве, весь в бурых пятнах мазута, прожженный на спине и полах, а подкладка у него была чиста и даже свежа.
— Я вас убью! — сказал Гоги и пошел на Сунцова. Сунцов хрипло засмеялся и, набычившись, стал ждать его. Глаза щурились в злой усмешке.
Чем ближе подходил к противнику Гоги, тем сильнее ему хотелось вырасти, сравняться с Сунцовым, прямо, а не снизу взглянуть ему в лицо. Последние шаги он сделал на носках, будто готовился к танцу на траве. И вот всего два шага отделяют его от Сунцова. Еще два шага, и это отвратительное лицо вспыхнет от его удара огнем стыда и позора. Но тут Гоги спотыкается о невидимый в траве пень, не удерживается и летит к ногам Сунцова, к его кирзовым сапогам.
— Ну, ты брось эти приемчики, доктор! — Сунцов отступил, жесткой хваткой взял доктора за воротник, поднял, поставил перед собой. — Что дальше?
