Над поймой стоял легкий, как дымок костра, туман. Солнце вставало из-за леса, ясное и чистое. В стороне мокрыми крышами темнела старая мельница. И хотя одежда, расстеленная на днище лодки, еще не просохла, умывшись, Кедров натянул ее. Она приятно холодила тело. Было весело и легко от холодной гимнастерки, от чистого прохладного воздуха, от того, что картофелины все же испеклись. И хотя они были холодными, Кедров съел их с удовольствием.
В створе мельницы стояли сваи ледолома — будто пьяно шли против течения. Между ними с бульканьем, свистом и всхлипыванием проносилась мутная от дождя вода. Зеленые от ползучих, скользких водорослей, избитые, исцарапанные льдинами сваи, жалкие, как остатки крепостного вала, и все же чем-то грозные, напоминали о вечном противоборстве человека с рекой. Огромной пустой пастью зиял разрушенный затвор, кренились все еще не сдающиеся сторожевые башни каркасов. На всем зелено-черный цвет заброшенности. А вода катит взлохмаченным валом по измочаленной стлани, срывается в мутную чашу омута. Бражно кружится в чаше грязная, скоро гаснущая пена.
Все это напомнило войну, у Дмитрия тоскливо сжалось сердце. Он все еще не устроен в мире ясного солнца, чистой травы, грохота грома и блеска молний, таинственной жизни лесов.
«Как же проскочить через этот бурлящий поток?» — думал он, глядя на кипящую под стланью реку. А проскочить ему надо непременно. Ниже, в устье речки Лесная Крапивка, он оставит лодку и пешим порядком дойдет до лесного хутора с тем же названием. Там и решится его судьба. Он встретится с директором школы Матвеем Павловичем Колотовым и договорится о работе.
Кедров шел берегом Лесной Крапивки. Лодку он оставил на месте ночевки выше мельницы. Рыжебородый колхозник, заметивший его на берегу и узнавший над чем он печалится, посоветовал: «А что думать, молодой человек? В низы ее цельной не угонишь, а в верхи — тут все лодки на глазах. Никуда не денется…»
Шел он тяжело, сильно опираясь на палку. Идти по кочковатой хлюпающей земле было трудно. Мутная Лесная Крапивка журчала под ивами. Местами она была вовсе скрыта в густых зарослях. Тропинка петляла берегом, вилась между потемневшими сосновыми пнями, похожими на круглые столешницы, с грубыми бороздами, оставленными зубьями электропилы. Там и тут виднелся осинник, темнели смуглой корой молодые березки, еще не успевшие выбелиться. А дальше пустырь, розовеющий непобедимым иван-чаем. Оттуда наносило сладеньким запахом цветов. Надо бы сойти с тропы, побродить по убегающему далеко-далеко этому не полю и не лесу, посмотреть, послушать, как там и что. Но всякий раз, когда он запинался за скрытые мощной травой пни и гниющие сучья, боль пронзала ногу, перед глазами мчались фиолетовые круги, тошнота подкатывала к горлу.
Душная жара стояла над пустошью. В воздухе звенели пчелы. С басовитой солидностью гудели шмели. Оводы так и липли к мокрой от пота шее, лицу, рукам.
Хутор открылся сразу: шесть изб на лысой макушке увала стояли будто раздетые. Узкие окна — высоко над землей. Глухие ограды и надворные постройки — хлевы, сараи, амбары — под одной крышей. Такие дома Дмитрий видел в Карелии. Так строят и на севере России.
Белоголовый мальчик, встретивший Кедрова настороженным взглядом круглых совиных глаз, не моргая, выслушал вопрос пришельца насчет Матвея Павловича, ничего не сказав, пошел по улице, загребая босыми грязными ногами дорожную пыль. «Немой», — предположил Кедров и направился за ним. Но когда дошли до середины хутора, мальчик показал рукой на дом, стоящий уступом, и сказал:
— Вот… А учитель уехал… Рыбачить…
Кедров бросил на землю мешок, поставил к ограде палку, сел на скамейку под окном, поудобней устроив ногу. Пока он это делал, мальчик не сводил с него выпуклых круглых глаз.
— А курить нельзя, — упредил он Кедрова, бросившего в рот помятую папиросу. — Вон там, у бочки… — Мальчик показал рукой на противоположную сторону улицы, где стояла, рыжая, помятая, отслужившая свое бочка из-под горючего. Рядом с бочкой — короткая скамеечка, Кедров докостылял до нее. Покурил, отдыхая. Сделал перевязку. «Худо с ногой, худо. Надя была права…» Опять Надя! Ведь запретил же себе думать о ней! Запретил? А сколько раз в дороге он чувствовал ее рядом с собой… То они идут бок о бок по лесу, то она варит ему обед, а ужин варит он. То он добывает большого красивого косача. Надя умело потрошит его, но варит его Кедров, уж он-то знает, как это делается. А потом они идут берегом навстречу утренней заре. Ветер тормошит ее пепельные волосы. Серые глаза ее счастливо блестят, губы открыты, и она ловит ими влажный воздух реки…
Но стоило Кедрову остановиться, чтобы проследить за полетом желны, пестрого дятла, стоило засмотреться на колыхание травы, в которой скрываются тетеревята, проводить взглядом тетерку, вспорхнувшую на дерево, чтобы отвлечь его, как вдруг образ Нади рассеивался, будто дым костра под ветром.
