— Так я же гоняюсь за здоровыми, где уж мне до больных! — оправдываясь, выкрикнул Семиградов. А Постников рассудительно сказал Мигунову!
— Пустое дело, как я поглядел, с услугами к людям набиваться. Святость нашей профессии рушим.
— Вышла она из моего подчинения, — деланно сокрушался Мигунов. — Но я постараюсь, постараюсь.
Кедрову так хотелось немедленно вмешаться, но он не знал, в чем дело, и, волнуясь и переживая, молчал.
Весь день медики прошатались за малиной. Кедров же решил добраться к истокам Лесной Крапивки, но не смог. Окончательно разболелась нога, и он вернулся. Матвей Павлович был дома. Он тоже только что пришел из леса. «Шумно там», — заметил он. Любил одиночество, а сегодня то и дело попадались подвижные и говорливые гости. И в доме он трудно переносил их говорливость, как бы отсутствовал, ни во что не вмешивался. Лишь задумчиво вслушивался в голоса гостей, но не вникал в смысл слов. Странно было видеть его отсутствие при ярко выраженной энергичности его фигуры, волевой силе его лица. Кажется, он был занят только собой. В его карих глазах притаилась мучительно-молчаливая боль раненого зверя.
Кедров уже начинал с Матвеем Павловичем свой разговор, но тот отмолчался. Ничего не оставалось, как начать его сызнова. На этот раз Матвей Павлович с интересом взглянул на него. Спросил быстро, энергично:
— Почему Дворики? Ну почему? Мне это понять трудно, Дмитрий Степанович. Ландшафт, Великая — все это ерунда.
Кедрову на этот раз пришлось рассказать и про Надю.
— Ясно, теперь все ясно, — опять торопливо проговорил Матвей Павлович. — Что ж, сочувствую. Но… — Он остановился. — Ногу подлечи. Плоха нога у тебя, Дмитрий Степанович. Коллег будет мало, подмены почти исключены. Так что не подводи.
— У меня есть направление в госпиталь, — сообщил несколько обескураженный Кедров. — Но я думал…
— Поезжай! Завтра на катере отправим тебя в Новоград. Возвращайся не позже двадцать восьмого — как из пушки. Это край! — И спросил: — Небось позабыл за войну программу?
— Не позабыл.
— Тем лучше. А охотничье твое имущество перешлю Ване. А лодка на Вороньей? Ну он за ней сам примчится, не волнуйся. — И пожалел, что ночью его не отправили в Теплые Дворики. Оттуда поездом до Новограда легче легкого. В больницу увезли Катерину, заодно бы…
Вечером провожали медиков с туесками ароматной лесной малины; гости были оживлены. И предстоящая рыбалка обещала приятное. Кедрову было по душе, что люди любят природу и находят удовольствие побыть на реке, в лесу. Но вдруг он заметил под мышкой у Постникова сверток. Бредышок! В кошелке бутылки с известью. Догадка ошеломила его, и он возмутился:
— Да вы что это, товарищи? Законов не знаете? Да как же это? Придется оставить снасть.
К нему подошел Семиградов, дотянулся до пуговицы на гимнастерке, ухватился маленькой ручкой и, снизу заглядывая в глаза, заговорил мягко, по-дружески:
— Вот что, товарищ педагог, у вас пока что нет милицейского свистка и нагана. Так что до свидания!
И они ушли. Вслед за ними исчез и Павел Артемьевич. Вскоре он вернулся, со злостью бросил бредышок в чулан — оказывается, снасть и бутылки принадлежали ему. Одолжить снасть и приходили рыбачки́. Проговорил виновато:
— Реку они, ясно, не разорят, но все же порядок есть порядок. Напугали вы меня, Дмитрий Степанович…
— Ну что, мой Серенький? Какие у тебя плаксивые глаза. Да ведь ты голодный…
Надя держала перед собой щенка. Он дергался, стараясь подтянуть задние ноги, найти им опору, обиженно повизгивал.
— И нескладный же ты, право! Ноги длиннющие, а сам? Нет, что-то ты не так растешь. — Она отпустила щенка на крыльцо. За дверью послышались шаги — заспанная Манефа открыла дверь, сладко потянулась. На ней был распахнутый короткий халатик — голубые васильки по белому полю.
— С приездом! — Манефа зевнула. Щенок сунулся к ее ногам. Девушка засмеялась: — Ну щекотно же! А зря его хаешь. — Она наклонилась к щенку. — Знатоки говорят, будет отличная собака. И красивая по экстерьеру.
— Ох ты бог мой! А ты и сама уже специалист… Что тут у нас? Все ли в порядке? Сердце болело…
— Если бы болело! Чуть не неделю гуляла где-то, — укорила Манефа подругу. Надя поднялась на крыльцо.
— Дел в Новограде было много… Как никогда. Побывала и в Великорецке. Без детского врача нам капут, а в облздраве нет ставок. Говорят, решай у себя в районе. Ну а тут что? Говори скорей, что ли!
— Гоги уехал, — сообщила Манефа будто главную новость и тяжело вздохнула. — Завтракать будешь? Согрею чай…
— Согрей. Что же он так скоро улизнул? А мне ничего не сказал, что собирается.
— К матери, в Грузию. Пусто как тут стало. Будто кто колпак надел на наше царство. Опять мы сами в себе. А Гоги каждый день напоминал, что на свете есть еще что-то.
Надя сняла плащ, повесила. Подошла к окну, раздернула занавески. Поляна темнела в росной влажной тени. Солнечный свет играл на плотной листве трех могучих дубов. «Да, бывает и так… Прокляла она Гоги, а помнить будет всю жизнь». За спиной Манефа гремела чайником. Говорила:
— А Куклан смотался в Ковши. Лизку с собой забрал. Вася-Казак с ума сходит…
