Кедров надолго застрял на вырубке у смоленых и засохших сосен. Они разделаны дятлами от комля до вершины. Большой пестрый дятел — он и на самом деле пестрый, красивый, — не боясь человека, продолжает свою работу. Бегает по стволу вверх и вниз. Он с упоением стучит своим мощным клювом, черно-белая полосатая голова его мелькает, как молоток, отскакивающий от наковальни. «Вот видишь, — говорит Кедров подошедшей Наде, — санитар леса так спешит поскорее справиться с этим зловредным рассадником насекомых. Не сделай он этого, они расползутся и погубят остатки леса. Запомни, только дерево создает в лесных условиях достаточные скопления мертвой органики, которая служит энергетическим источником для существования различных вредных организмов. Это враги леса: личинка майского жука, короед и другие… Вот видишь…» Дмитрий ножом отковыривает сухую обветшалую кору, в узорчатых ходах и глубоких полостях находит вредителей… Но пока он это делал, Надя опять растворилась, как дым костра в тихом вечернем воздухе… Дмитрий думал о том, что уничтожаются не просто деревья, а лес с его установившейся системой связей, где все взаимодействует: от деревьев, подлеска, трав, грибов до животных и микроорганизмов. Разрушение одного — гибель другим…
Кедров до вечера сидел в тени двора на траве, привел в порядок записи, поспал. Мальчик — его звали Леней Колотовым, на хуторе все были Колотовы — принес ему ломоть хлеба, испеченного пополам с картошкой, которая льдинками белела в непропеченном тесте, и молока в глиняной кружке. Кедров пообедал. Узнав, что у Лени больна мать — лежит вон уж сколько, — а отец потерялся где-то на войне, Кедров зашел в старый дом на краю хутора. Все в нем говорило о запущенности, о том, что нет тут хозяина, — от затравевшего двора до сеней с покачнувшимся полом. Хозяйка лежала на полатях в избе, где стоял душный, спертый воздух и бились мухи о засиженные стекла окон. Он заглянул через брус — женщина судорожно потащила на себя шубу. Кедров поздоровался, спросил о болезни. Почему не в больнице?
— От кого мне в больницу-то идти? Вон он, хозяин-то мой, — сказала хозяйка и позвала: — Лень, спустись за квасом для товарища-то…
Кедров остановил вдруг ставшего проворным Леньку, спросил, кто лечит мать, давно ли больна, все думая о том, как тяжко придется тут Наде с таким вот ужасающе диким отношением людей к самим себе и сколько нужно приложить сил, чтобы приучить людей к медицинской помощи. Катерина ответила: приходит фельдшер из Ковшей. А по первости лечилась травами. После трав, кажись, было легче, но фельдшер выбросил и пристращал, что перестанет лечить.
— Где же травы брали?
Оказалось, что их продавала Виссарионовна, известная и тут, и Павел Артемьевич тоже в них толк знает.
Как же сообщить Наде? И что же деревенские? Смотрят, как женщина умирает? Зло взяло Кедрова: не по-доброму это! Хотелось тут же собрать людей, высказать им в глаза. Но пуст был хутор, даже детей, кроме Лени, не увидишь.
Хутор ожил к вечеру. Пригнали скот. Запахло свежим коровяком. По-домашнему зовуще просочился в прохладный воздух гаревый самоварный душок. Тихо появился, как бы вырос вдруг у дома, Павел Артемьевич Колотов, отец директора, сухонький старик с седой бородкой клинышком, с острыми и быстрыми глазами «лесного человека». Выцветшие глаза его оказались серо-песочного цвета. Он был в белом холщовом одеянии — от штанов до фуражки — и весь пропах цветочным медом. Павел Артемьевич был пасечником. Узнав, кто перед ним и зачем пожаловал, он заговорил:
— Извините уж за ради бога. — Подал руку, твердую и широкую. — Обедать-то домой бегаю, а сегодня не пришлось: Бобришин, наш председатель, пожаловал. Поля обежал, на завтра страду назначил. А мне велел мед качать да на базар в завтрашний день. Деньги, говорит, нужны, нечем комбайнеров кормить. Такое дело…
Павел Артемьевич уселся с Дмитрием возле бочки, стал рассказывать про свой хутор. Жителей его называют в колхозе лесовиками — живут в лесу, молятся лесу, лесом и пробиваются. Поля маленькие, испокон веку не кормили досыта. И теперь то же. И хутор в колхозе вроде «лесного цеха». Лыко, луб да мочало дерут, уголь березовый выжигают, промышляют ягодой, орехом, грибами. А теперь вот пасека. В сельпо сдают, а то и на базар. До вырубок и зверем промышляли: заяц, куница. А больше белковали. Дары леса.
Говорил Павел Артемьевич складно, хоть записывай, строил речь правильно, видно учился, да и теперь книжки почитывает.
