Непуганые антилопы выходят там прямо к домам, а леопарды царственно возлежат на ветвях, но и антилопы, и леопарды ведут естественный образ жизни: охотятся, размножаются, умирают, а человеку категорически запрещено оставлять следы существования. Деятельность его изменяет лицо планеты, а трогать экспонаты в музее строго воспрещается. Всё, что вздумается, можно получить за государственный счёт. Безмятежность. Что-то вроде возвращения к временам, когда люди ещё не знали вкуса яблок.
Родители? На Колыбели никто никому ничего не должен: так уж повелось. Зачем заботиться о потомстве, когда о нём прекрасно позаботится государство? Я понятия не имею, кто и при каких обстоятельствах произвёл меня на свет. Это никогда меня не заботило. То же и с образованием: никто никого не принуждает. Есть Сеть, по которой транслируются общеобразовательные программы; хочешь — смотри. Честно скажу — я не хотел. В первые годы жизни предпочитал беллетристику и художественные фильмы, а потом стремился узнать, каково оно на самом деле. Всем известно, что рекламные проспекты можно клепать при помощи цифрового монтажа.
К восемнадцати годам я уже видел всё, что было мне интересно. Прошёл на каноэ по рекам Северной Америки, переночевал на шёлковых простынях королев в воссозданных интерьерах Версаля, пересёк Тянь Ань Мэнь пешком, а на Мадейре ловил тунца. Здоровенный безграмотный лоб, высокомерный балбес и бездельник. Стоя в Пирее на молу из позеленевших глыб, я не вспоминал о тех, кто обтесал их и сложил тут, о муравьях, что построили муравейник, а только лишь о том, что этот муравейник — мой. Сейчас я думаю, что именно это подкупало нас, оставшихся, оставаться. Мы были наследники. Ну и, разумеется, полная кормушка.
Сейчас-то, глядя на всё из пространства между планет, я понимаю, что настоящими хозяевами Колыбели были работники Управления, наполнявшие наши кормушки. Отданные им на откуп, мы превратились в декорацию, в доказательство того, что люди на Колыбели тоже были. Но, понимаете, когда стоишь на всём этом, оно выглядит совсем иначе. Оно незыблемо.
Это случилось на Мальте. Была у меня тогда привычка кочевать за летом в тёплые края. На Мальте я задержался на неделю, на пути в Египет. Рассчитывал, помню, поплавать с аквалангом в Красном море и посмотреть, как выглядит закат над пирамидами, но в Валлетте было так тепло… так одиноко. Едва ли вы можете представить себе, что это такое — пустой портовый город. Он потакает безумию, заставляя либо бродить по крутым мощёным улочкам, каждая из которых выходит к морю, либо сидеть камнем на берегу, пока не стемнеет, и уходить со странной смесью пустоты и разочарования, которая от горького местного вина становится только сильнее.
В тот день я нашёл лестницу к морю и сел на верхней ступеньке, потому что был больше, чем обычно, пьян. Солнце скоро зашло, стало черно, только море светилось, и меня охватило странное чувство: будто поселилось в груди другое существо и будто бы оно ворочается там, ему тесно. Крылья у него. Мне его было, понимаете, жалко и хотелось выпустить на свободу, только я не мог сообразить — как.
Шелест шин по асфальту отвлёк меня, но самого авто я не увидел. Только свет фар поверх балюстрады, которая была чёрной и выглядела снизу неприступной, как крепостная стена. Свет и голоса. Женский, пронзительный и пьяный, мужской — спокойный, с оттенком презрения и намного более тихий. Звук пощёчины. Мужчина засмеялся, и я услышал, как, удаляясь, щегольски щёлкают по исторической мостовой его подошвы. Миг — и на балюстраде, балансируя бутылкой, стояла девушка.
Встретиться двоим, зависающим в свободном полёте, на Колыбели почти немыслимо. Я настолько привык быть один, что остолбенел и лишился дара речи, когда она прошлась передо мной. Два шага туда, два — обратно. Белые туфли с острыми носами, белый подол, тугие молодые ноги в чулках. Больше ничего не помню. Света ей хватало только до колен.
— Привет! — сказала она, и по голосу я понял, что пьяна она не меньше меня. — Что ты тут делаешь?
Я сделал недоумённый жест. Я никогда ничего не
— Ясно. Ещё одна игрушка.
— То есть?
— Ты не настоящий. Настоящие — это вот они, волонтёры или призывники, бюрократы Управления, те, кто заправляет тебе машину, ставит прививки, принимает и доставляет заказы, составляет сметы, отчитывается за использование средств. Оберегает твоё безбедное и бессмысленное существование. Они — сейчас, а мы — где-то там, блуждаем в прошлом и живём на проценты.
Тут она ненадолго прервалась, приложившись к горлышку, — я увидел это по движению бутылки, описавшей полукруг.
