— Меня бы, пожалуй, устроило, — поразмыслив, продолжил Лидер, — хранить покой планеты негласно. Участие в общем фронте Зиглинде явно не па пользу. Общая внешняя граница сделала проницаемой границу внутреннюю. Мы можем быть тихими как мыши. С выключенными двигателями нас никто не заметит. Но, может быть, стоит взвесить и наши недостатки? Мы не можем сесть на планету земного типа и не можем с неё взлететь. У нас нет прыжковых двигателей, прямая космогация нам недоступна. Если мы летаем, нам регулярно приходится заправлять баки и заряжать батареи. Даже при половинной гравитации Сив мы истощаем аккумуляторы на подъёме, и стрелять уже нечем. Таким образом, нам требуется орбитальная база с персоналом. Мы неизбежно окажемся привязаны к системе, в которую попадём. Ты, Рэнди, готов выбрать такую систему?
— Мы уже привязаны, — возразил Биллем. — К Зиглинде.
— Лучше уж я буду привязан к Зиглинде.
— Это называется «вынужденный патриотизм», командир.
— Ты же
— Зато я могу сказать себе, что делаю это по собственной воле.
— Не все же могут провести вечность за аудиокнигой или послушивая себе музычку! Командир прав: мы сидим тут кружком, трындим об одном и том же и тем же составом, не меняемся и не взрослеем. Когда испытывали Назгулов, кто-нибудь предвидел возможность, что мы можем спятить?
— Назгулов, — бросил Кирилл, — не испытывали! Как скоро вы спятите, наматывая бесконечные круги по орбите?
— Я, собственно, к чему, — гнул Биллем. — Эти… ну… деньги, их можно было бы потратить на исследования. Я не возражаю: быть боевой техникой во время войны весьма вдохновляюще, но после хочется уже вылезти из кабины и пойти с сыном в зоопарк.
Кирилл растерянно оглянулся. Даже Рубену нечем крыть. У них было двенадцать ничем не заполненных лет, чтобы обсудить всё это.
— Ладно, позже договорим, — сказал Император. — Некоторое время вас не должно тут быть. Я вляпался: позволил увидеть вас кому не следовало.
— А шлёпнуть глазастого гада? — невинно поинтересовался Эгиль.
— По некоторым причинам я не могу это сделать. При женщине и детях. Здесь твоя жена с сыном, Руб, и этот парень помогал освободить Брюса.
— Об этом ты расскажешь мне поподробнее, — ласково намекнул Назгул.
— Договорились. И ещё тут дочка Люссака, при которой парень состоит гардом. А от того, что девочка скажет папе, в некотором роде зависит, как мы отсюда выберемся. Так что на вылет, ребята. Дистанционки от замка на входе есть у каждого: вернётесь, когда тут будет безопасно.
— Дочка Люссака у вас? — Если бы у Назгулов были рты, они бы их разинули. — И вы говорите, будто ничего не можете сделать? Да это такая козырная карта!
— Ничего! — рявкнул Кирилл. — Последние несколько недель моя жизнь — сплошные дочки-матери. Есть вещи, которые делать нельзя. Я не использую ребёнка в политической игре, У меня нет выбора!
— Мам, кому ты врала?
— Я… что? Но твой отец действительно погиб, и то, что тебе до сих пор не сказали всю правду… это столько же из-за него, сколько из-за тебя. Подумай, каково ему было встретиться с тобой. Увидеть, чего он лишён… Я до сих пор не уверена, что это следовало сделать.
— Мама, о чём ты? У меня самый замечательный, самый невероятный па, какой только может быть у мальчишки, я и сказать не могу, как я им горжусь. Я поговорю с ним, если он из-за этого не в своей тарелке, пусть и в голову не берёт. Я-то, понимаешь, думал, что он такой же герой, как все. Всех отцов называют героями, даже если они померли от дизентерии в полковом лазарете. Вы ж мне и десятой доли не рассказали! Нет, я про Игрейну. Кого ты обманывала — меня или Мари?
— С чего ты?.. Как ты понял?
— Она не могла уехать совсем без вещей. Они с Мари носили одни шмотки па двоих, и вся сумка тут. Я видел Грайни последний раз, когда Мак нас забрал, а их — оставил. Мам, скажи мне, что их спасли!
— Их спасли. Когда мы вернёмся на Нереиду, можешь проверить мои слова.
— Ой, ну не надо так! Где тогда Грайни? Мари ведь права: она не должна была уехать с попуткой, не узнав, хорошо всё кончилось для Мари или плохо. На неё это просто не похоже. Мари решила, будто Грайни хуже, чем она думала. А я понял, что ты врёшь!
— Я пообещала Игрейне, что Мари не узнает правду.
— Хорошо, Мари её не узнает. Итак?
— Игрейна, — Натали тяжело вздохнула, — не человек. Она робот, «кукла», заказанная отцом для Мари на Шебе. У неё кончился… эээ…
— Контракт?
— Нет. Игрейны больше нет. Она умерла, и Норм её похоронил. Он просто не мог позволить говорить о ней дурно. Он был к ней очень привязан. Он бы спас её, если бы… — У неё перехватило горло. — Мы не можем сказать, что не виноваты. Мы не нашли способ. И… мы не искали, да. Мы должны были спасти вас.
— Умерла? — тупо переспросил Брюс. — Но она же ещё девочка?
Он сел на койку, опустив руки на колени. Мать не стала больше ничего говорить.
— Она мне нравилась больше, чем Мари, — признался он. — Мари тоже хорошая, но она принцесса, там не поймёшь толком, служить или дружить, привыкать надо, а с Игрейной было весело и просто. Я всегда знал, что она поймёт.
