– А я Виктор Семенович, – назвался Панкратов. – Будем знакомы.
– Будем, – ответила медсестра, вслед за ним переходя к операционному столу.
И начался этот долгий, долгий операционный день, вроде бы ничем не отличавшийся от множества таких же операционных дней, кроме одного: на исходе этого дня доктору Панкратову предстояло умереть.
Конечно, с одной стороны, то, что «комната для командировочных» оказалась теперь закреплена за капитаном госбезопасности Егоровым, было очень хорошо, тем более что он, как уехал, так и не появлялся и никоим образом хозяйкам не мешал. С другой стороны, Ольга и Тамара обнаружили, что запас подаренных им и его предшественниками продуктов иссякает на глазах, а пополнить его было практически нечем.
Тамара с горькой усмешкой вспоминала, как ее мама, которая работала в московском Горпродторге, возмущенно рассказывала о результатах проверки одного из магазинов Первомайского района: на прилавках не было семги, лососины, севрюги, паюсной и кетовой икры.
– Как это возможно, – негодовала Екатерина Максимовна, – чтобы в нашем советском магазине иногда нельзя было купить эти столь необходимые в рационе, богатые белками продукты! А также сельдерей, петрушку, свежую капусту и хрен, разливное подсолнечное масло, творожные сырки с изюмом и цукатами?
А уж когда проверяющие узнали, что в магазине нет печенки, селедки «иваси», а также сельдей сортов «голландские» и «шотландка», директор услышал о том, что будет немедленно уволен…
Теперь об этом даже вспоминать было диковинно! И, можно сказать, дико.
С началом войны прилавки магазинов вмиг опустели, и с первого сентября правительство ввело продуктовые карточки. Теперь подруги получали в день по четыреста граммов хлеба (на каждого из детей выдавали по столько же) и по четыреста граммов сахару или конфет на месяц (детям полагалось по полкилограмма). Введены были карточки на мясо, жиры, рыбу, овощи, соль и керосин, однако эти карточки отоваривались нерегулярно, да и то не полностью. Масла иногда не выдавали неделями!
Те три тысячи рублей, которые лежали на книжке Васильевых в сберкассе, получить было невозможно: все вклады с началом войны оказались законсервированы. Тамара уехала из Москвы практически с пустым кошельком. Деньги из фронтового аттестата Василия Васильевича расходились мгновенно, и при тех ценах, которые установились теперь на рынке, это было совсем не удивительно! Впрочем, цены как раз не установились, а постоянно менялись. Каждый день дороговизна прирастала. Литр молока стоил сегодня четыре рубля, а завтра – шесть, килограмм мяса поднимался от двадцати пяти до тридцати, десяток яиц подбирался к пятнадцати рублям, килограмм масла превышал уже полсотни. Цена бутылки водки перешагнула за пятьсот, и никто не сомневался, что и до тысячи дойдет не нынче, так завтра…
Однажды городские власти попытались было закрепить твердые цены на базарах. Туда отправились наряды милиции. И тогда сельчане перестали продавать свои продукты. Некоторые со зла даже выливали молоко на землю с криками: «Не нам, так и не вам!»
Саботаж продолжался несколько дней, рынки стояли пустые, что Средной, что Мытный, а потом, когда власти махнули рукой, поняв, что контролировать цены невозможно, они взлетели еще выше.
Теперь подруги покупали только самое необходимое, считая каждую копейку и отчаянно торгуясь на базаре. Почему-то у Тамары это получалось гораздо лучше, чем у Ольги: стоило красавице принять свой царственно-высокомерный вид, как продавцы, опасаясь упустить такую покупательницу, хоть на небольшие уступки, но шли. Поэтому на базар теперь ходила только Тамара, но иногда брала и детей – ради прогулки.
Однажды после такого похода она вернулась с кошелкой, доверху полной продуктов.
– Откуда такая роскошь?! – изумилась Ольга, осторожно доставая полтора десятка яиц, изрядный кус мяса, шмат масла и прочие редкости и не веря глазам своим, потому что отлично знала, сколько денег было у Тамары. – Нашла деньги на дороге? И где ты взяла эту кошелку?
– Это вообще что-то невероятное! – радостно воскликнула Тамара. – Ты бы знала, что сегодня случилось на базаре!
– Что? – насторожилась Ольга, бросив взгляд за окно.
Дети в дом еще не вошли – в палисаднике они с интересом заглядывали в дупло старой яблони.
– Нет, ты просто не представляешь! – возбужденно ответила Тамара. – В общем, началось с того, что увидели мы очередь за яйцами, из какого-то колхоза привезли в корзинах, и встали в нее. Толкотня была страшная, вдруг вижу: рядом, из-под соседнего прилавка, мальчишка тырит из колхозной корзины яйца.
– Что делает? – озадаченно переспросила Ольга.
– Тырит! – решительно повторила Тамара. – А что? Тебе слово не нравится? У нас во дворе всегда так говорили! Я ж в московском дворе выросла! Ты что думаешь – если жена кавторанга, то в Институте благородных девиц воспитывалась? Мы с Морозовым вообще не на балу, а на Красной площади познакомились!
