– Принеси воды, я же тебя просил! – Голос мой звучал уже более требовательно, и Мартин тут же послушно подхватился, огляделся по сторонам, словно кто-то кроме нас здесь мог присутствовать, и отправился на кухню.
До боли выкручивая руки, я залез в карман брюк и вытащил тонкий китайский ножик, который этот полицейский увалень так и не нашёл у меня, когда надевал наручники. Нужно было тщательно обыскать карманы, а он ограничился только мотком шнура и перчатками, вероятно, обрадовавшись, что нашёл, наконец, главные улики.
Прикрыв нож ладонью, я замер на диване в прежнем положении.
– Вот, пожалуйста. – Мартин появился в комнате с высоким прозрачным стаканом, до краёв наполненным водой.
Он наклонился и попробовал поднести его к моим губам.
– Подними меня и поставь на ноги, – попросил я. – Не могу же я пить лёжа!
Мартин отставил стакан в сторону и легко, как пушинку, приподнял меня и поставил рядом с диваном. Я достигал, максимум, его подбородка, но это уже ничего не значило. Пока он тянулся за стаканом, я зажимал нож в правой руке, но как он только повернулся ко мне, быстро полоснул им по его глазам.
Я чувствовал, как острое лезвие слегка пружинило, вспарывая упругое глазное яблоко, а потом на мгновение зацепилось за хрящ переносицы, но и он очень быстро поддался острию. А потом второй глаз…
Мартин сперва даже не понял, что происходит, лишь слабо дёрнул головой и охнул, потом выронил стакан и потянулся руками к лицу. Тут же его руки залила обильно хлынувшая кровь вперемешку с какой-то полупрозрачной мутной слизью. Его покачнуло, но он устоял, лишь принялся молча зажимать ладонями то, что осталось от глаз.
А я уже не мог остановиться – быстрым движением воткнул нож в его горло, туда, где кадык, и повёл им из стороны в сторону.
– Прощай, мой бедный друг N, – пробормотал я и отчего-то сразу сильно закашлялся, – ты прекрасно знал, что тебя ждёт в финале! Наша дружба не могла закончиться чем-то другим. Я уже убивал тебя один раз, но это было в каком-то другом мире, придуманном и невзаправдашнем, а вот теперь… Пока ты был полицейским Мартином – и я это, несмотря ни на что, прекрасно помню! – мы худо-бедно с тобой ладили. Но когда ты превращался в загадочного N, который приходил ко мне в самое неурочное время и терзал меня своими каверзными вопросами, у меня даже не оставалось сомнений, что рано или поздно придётся с тобой таким неприятным способом расстаться. Я не мог поступить иначе, ты это должен был понять ещё тогда… Ты непременно стал бы очередной моей жертвой. Которой по счёту, уже и не вспомню, но это никакой роли не играет… Или наоборот, я бы стал твоей жертвой… Разойтись миром нам было уже невозможно. Мне не удалось тебя задушить, как всех остальных, но обрезок верёвки с узелками я обязательно положу на твой труп, не сомневайся. Чтобы у твоего полицейского начальства не возникло сомнений, что это сделал я – серийный маньяк-убийца, которого вы никак не можете поймать. Что молчишь? Больше нечего сказать? Или думаешь, ты меня сейчас поймал? А вот и нет…
Это прозвучало немного глупо и театрально, но мне было всё равно, и остановиться я не мог. Дешёвая театральщина так и пёрла из меня. Неужели это всё, на что я способен?..
Мой взгляд упал на моток капронового шнура, всё ещё лежавшего на столе, и я потянулся за ним. Руки и нож были в крови Мартина, поэтому шнур выскальзывал из рук и сразу же покрылся грязно-красными пятнами. Резать его в наручниках и вязать узелки было крайне неудобно, и у меня даже мелькнула мысль, что у Мартина непременно где-то в кармане лежит ключ от наручников…
Стоп! Ключ… Что-то мне это слово напоминало. Только что?
Я присел на диван и задумался. Ключ – почему я вспомнил о нём? Он же всегда должен открывать какую-то дверь… Дверцу… Какую дверцу?!
И вдруг в голове, незнакомый и грубый голос медленно и нараспев принялся читать:
««…– Эта дверца и этот золотой ключик, – проговорил Карло, – сделаны очень давно каким-то искусным мастером.
Посмотрим, что спрятано за дверцей. Он вложил ключик в замочную скважину и повернул…»
Вспомнил! Это же из сказки, которую мама читала мне в детстве!
Я зажмурился и потёр глаза. Совсем, как тогда, в детстве. Что-то странное происходило вокруг меня – всё окружающее словно менялось на глазах. Воздух сгущался в какую-то вязкую и тяжёлую вату, которая давит на глаза, забивает нос и рот, забирается в уши. Из последних сил цепляюсь остатками разума за исчезающие воспоминания, а впереди пустое поле, чистая доска tabula rasa, и нет вокруг ничего – ни звуков, ни красок. Лишь эта тяжёлая вата и слизь, которая вытекает из разрезанного глаза, заполняя всё вокруг…
