Что ответить, я не знал. Как ему объяснить, что в затеянной мной опасной игре главными соперниками для меня были вовсе не полиция и даже не этот мир, на который всё время показываю пальцем, а я сам? Я – главный соперник себе, и воюю только с самим собой. За что воюю? Пока тоже не могу внятно объяснить. Но и догадываюсь, что никто мне сегодня не угрожает больше, чем я сам. Потому что полицию со всеми её хвалёными ищейками в принципе перехитрить не трудно, направить по ложному следу, искусно перевести стрелки на кого-то постороннего… а как обмануть самого себя? Как победить эту непрекращающуюся головную боль, которая не даёт усидеть на одном месте, и я забываю о ней лишь тогда, когда затягиваю на чужой шее этот проклятый капроновый шнур? А мир… Мир – только отражение того, что мы видим в себе и хотим видеть вокруг себя, не более того. Отражение, я бы сказал, моей головной боли. Без меня и этого мира не существовало бы…
– Самое тяжёлое и неблагодарное – это доказывать что-то самому себе, – бесцветным голосом выдал банальность N, и я почувствовал, что ему совершенно безразлично, слушаю я его или нет. – Тебе же только это и надо?
И как только он это проговорил, в воздухе сразу стало накапливаться какое-то странное потрескивающее искрами напряжение, от которого в горле у меня запершило, дыхание участилось, по рукам побежали судороги, а кулаки непроизвольно сжались.
– Зачем ты пришёл? – еле слышно прошептал я. – Ведь я сегодня неимоверно устал и хочу отдохнуть. Хочу провалиться в небытие. Никто мне сейчас не нужен…
– Неправда, ты меня звал! Ты вовсе не собираешься проваливаться ни в какое небытие и всегда меня зовёшь, когда тебе особенно плохо.
– Мне всегда плохо. А сегодня – как никогда…
– Думаешь, кому-то из убийц было хорошо сразу после преступления? Даже самый отъявленный душегуб, и тот… Ты не исключение…
– Врёшь! Я другой! И преступление – это не самоцель, а новая ступенька в бесконечной лестнице, по которой я поднимаюсь. А значит, это не преступление, и я не убийца!
– Куда ты поднимаешься, что за лестница?
– И сам пока не знаю, куда, но не могу без этого. Когда-нибудь отвечу тебе на этот вопрос… А зову тебя каждый раз – ты прав! – только для того, чтобы и ты сумел различить цель, к которой я иду. Хочу, чтобы ты проникся этой целью. Мне не нужно твоего одобрения, хочу лишь понимания… Однако ты каждый раз приходишь и осуждающе молчишь. Не хочешь говорить – не надо. Значит, справлюсь сам…
Некоторое время N разглядывал меня, будто увидел впервые, потом встал и вдруг проговорил:
– Ты никуда не поднимаешься, а всё время ходишь по кругу. Или даже не по кругу, а семимильными шагами идёшь назад, точнее, вниз, хотя тебе кажется, что вперёд к цели. Твоя лестница – иллюзия. А цель твоя… Да ты и сам её не знаешь!
– Цель? Если ты что-то понял или знаешь больше меня – назови мне её, наконец! Если я в чём-то ошибаюсь, то подскажи. Иначе для чего ты тогда приходишь?!
Но N ничего не ответил. Некоторое время я подождал с закрытыми глазами, а потом глянул в его сторону. Но там уже никого не было.
С кем же я тогда разговаривал?! С какими тенями?
И тут мне стало по-настоящему горько и страшно, совсем как тогда, когда пудель Арти обнюхивал меня. Его оттащили, а ожидание боли сменилось горечью, которая уже никуда не исчезала и все эти годы изматывала меня…
6. Полицейский Фаркаш:
Каждый раз после посещения мамы мне становилось не по себе, и потом долгое время я чувствовал себя виноватым. Мне всегда казалось, что я что-то упустил или не сделал, чтобы облегчить ей жизнь, обеспечив более спокойную и счастливую старость. А всему виной моя дурацкая полицейская работа. Из-за неё я не мог уделять ей столько внимания, сколько она заслуживала, ведь после того, как отец бросил нас, она всю свою жизнь посвятила мне и только мне. Больше замуж так и не вышла.
Хотя покладистой и очень уж добренькой её никак не назовёшь. С самого детства, помню, она неотрывно опекала меня. Каждый мой шаг, каждый мой поступок должны были быть у неё на виду. Я жутко завидовал своим друзьям-мальчишкам, которые могли гулять на улице столько, сколько им захочется, ходить везде, даже в самые запретные и страшные места, и особого контроля за ними не было. Я же был маминой собственностью, которую она далеко от себя не отпускала, и если мне обманным путём удавалось от неё скрыться, то наказание, которое следовало спустя некоторое время, было неизбежным, с криком, слезами и скандалами.
Даже невинная детская книжка про Буратино – моя самая любимая книжка в детстве – была не просто милой и занимательной историей, под традиционное мамино чтение которой так славно было засыпать по вечерам. Время от времени эта книжка превращалась в некоторое импровизированное орудие пытки. Каждый раз мама говорила мне нравоучительно, что хороших мальчиков, каковым я, конечно же, никогда не был, за волшебной дверцей в каморке папы Карло, ключик к которой искали герои сказки, ожидает что-то невероятно хорошее и доброе, а вот плохих – только ужасы и страхи. Вот и выбирай, сын, что тебе ближе.
