Но я ему не ответил. Он вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и я остался один в дрожащем желтом свете. Среди скал стонал ветер; с моря налетал дождь и разбивался о стекло. Я подошел к окну и долго смотрел на черный океан, думая о Брайтоне, о сером ноябрьском море, неустанно бьющемся об уродливый пляж с кабинками для раздевания. Память ворошила прошлое, словно в отчаянных поисках ускользнувшего воспоминания, пока я не вспомнил маму в последние дни в Алленгейте и не услышал ее слова: «Люби папу». Я закрыл лицо руками и заплакал.
Когда папа уехал в Лондон, Хью опять начал приставать ко мне с предложением устроить пикник при луне в пещере, чтобы с некоторым опозданием отметить его пятнадцатилетие. Вскоре я обнаружил, что он уже все спланировал; с фермы Рослин была привезена бутылка домашнего вина, из Пензанса в дом контрабандой прибыли два десятка сигарет, и он подумывал о том, чтобы пригласить горничную Ханну и ее сестру выпить и покурить с нами.
– Нет, спасибо, – коротко отвечал я. – Мне это неинтересно.
Я все еще был расстроен разговором с отцом, но в тот вечер уже раскаялся за свое некрасивое поведение в отношении Хью и решил найти его, чтобы сказать, что передумал. К тому времени приглашать девушек было уже поздно, и мне не пришлось бы смущаться, став свидетелем преждевременного интереса Хью к анатомическим подробностям Ханны.
Но в тот вечер мне суждено было смутиться. Безуспешно поискав Хью в доме и даже спустившись к пещере на случай, если он решил устроить вечеринку без меня, я пришел к выводу, что он, должно быть, решил рано лечь спать, и тихонько подошел к его комнате.
– Хью? – позвал я, постучав. – Это Адриан, можно войти?
Послышался легкий скрип матраса и шум, словно перевернули стакан. Не услышав отказа, я повернул ручку и вошел.
Он был в постели с Ханной. Я чуть не застал их во время свершения прелюбодеяния.
Когда я одевался следующим утром, Хью прокрался в мою комнату и тихонько прикрыл за собой дверь.
– Прости меня за вчерашнее, – мягко сказал он, явно беспокоясь, что обидел меня. – Понимаешь… – И он стал рассказывать бесконечную историю о крепости домашнего вина, о том, что он совершенно случайно встретил Ханну и… – Я вовсе не хотел чего-либо затевать, – говорил он, – но прежде чем сообразил, что происходит… ну, ты ведь понимаешь, как это бывает.
Он остановился, ожидая поддержки, а я уставился на него. Глаза его были большими и честными. Обаятельная полуулыбка играла на губах. Казалось, у него и мысли нечестной отродясь не бывало.
– Я тебе не верю, – услышал я свой неожиданно резкий голос. – Вчера это было не в первый раз. Ты развлекаешься с этой глупой горничной уже несколько недель.
Странно, но я был убежден в своей правоте. Воспоминания о его увлечении полуклассическими открытками, похотливые разговоры во время прошлых каникул, его склонность ко лжи – все соединилось у меня в мозгу и стерло последние сомнения.
– Итак, ты знал! – сказал Хью. Он засмеялся, потом расслабился. – Тогда почему же ты не сказал мне сразу? А я столько времени притворялся, потому что боялся тебя шокировать и потерять твою дружбу! Мне хочется, чтобы мы остались друзьями, потому что я знаю, что, как только ты начнешь интересоваться девушками, мы можем здорово повеселиться. – И неожиданно он мне во всем признался: как шантажом заставил Ханну переспать с ним еще на прошлых каникулах, пригрозив рассказать отцу, как она выходила «из кое-чьей спальни» рано утром, – я предположил, что он имеет в виду Маркуса, – и как после первого раза ему больше не пришлось ее шантажировать.
– Она думала, что у меня нет опыта, – усмехнувшись, сказал он. – Как же она удивилась, когда поняла, насколько я посвящен.
– Ты хочешь сказать, что до Ханны…
– Да, я ходил к той проститутке в Пензансе, но, честно говоря, ее никому не порекомендую. Она старая и душилась вульгарными духами. Я потерял охоту к ней ходить.
– Но… – На секунду я лишился дара речи. – Как ты мог? – произнес я наконец. – Самое грязное из всего, что можно представить. И тебе было четырнадцать – четырнадцать! Об этом даже говорить отвратительно!
Выражение его глаз чуть изменилось. Они стали светлее и как будто бесцветнее.
– Мой дорогой Адриан, ты говоришь так, словно существует одиннадцатая заповедь: «Не прелюбодействуй в четырнадцать лет!»
– Я ничего не могу поделать, – сказал я, расстроенный. – Прости, но мне кажется, это так… так низко, так мерзко…
Он вышел из себя. Вздрогнув, я понял, что и не представлял, что Хью может выйти из себя. Улыбка исчезла с его лица, вежливое дружелюбие спало, как маска, а в глазах загорелась дикая, неуправляемая ярость Пенмаров. Тогда-то я и увидел настоящего Хью, увидел, какой характер скрывали мягкие черты его матери, об этом характере молча свидетельствовали портреты Пенмаров в галерее. Это был характер искателя приключений, умного, опасного искателя приключений, не знающего угрызений совести.
– Черт тебя побери! – заорал он. Глаза его сверкали. Лицо было красным от гнева. – Черт тебя побери, несчастный святоша! Не смей меня поучать!
