– Да, сказал, – произнес Уильям. – Нет, моя фамилия не Касталлак, Джан-Ив, но, раз уж ты спрашиваешь, я скажу тебе правду. Мне кажется, что не надо ничего скрывать от детей. Я тебе не двоюродный брат, а сводный. У нас один отец, но разные матери.
– Уильям! – закричал я. Я не мог перенести, что Элис это слышит. Вся сцена неожиданно превратилась в кошмар. – Прекрати, Уильям, замолчи!
– Ничего страшного, – возразил Уильям. – До Элис доходят слухи, как и до всех остальных. Уверен, что она давно все знает.
– Но… – Я не мог продолжать.
Раздавленный, я откинулся на сиденье и плотно закрыл глаза, чтобы не видеть лица Элис. Но я все-таки услышал ее голос. Она сказала:
– Пожалуйста, Адриан, не расстраивайся. Для меня это не имеет никакого значения.
– Погодите, – захотел уточнить сообразительный Джан-Ив. – Как интересно! Разве папа не был женат на твоей матери?
– Нет. Поэтому наша фамилия не Касталлак.
– Понимаю, – сказал удовлетворенный Джан-Ив. – Это как у кухарки Беллы и помощника конюха Дейви. Как здорово! Я рад! Я всегда знал, что ты слишком хороший, чтобы быть просто кузеном.
Он развалился на сиденье и начал изводить Уильяма вопросами о Джоссе Рослине.
Как только мы приехали в Пенмаррик, я отправился в свою комнату и заперся там. Я чувствовал себя измученным и несчастным. Сначала мне пришлось лицезреть в церкви миссис Касталлак, а потом, словно этого было недостаточно для одного дня, я вынужден был вытерпеть унизительную сцену с Джоссом Рослином. Когда я устало повалился на кровать, единственной моей мыслью было: «И как папа мог думать, что незаконнорожденность – не порок?» И на меня нахлынула безысходная тоска по Алленгейту и маме.
Я попытался представить себе будущее. Может быть, когда я поступлю в Оксфорд, папа разрешит мне проводить каникулы там или в лондонском доме, но до начала моего первого триместра в Оксфорде было еще два года. До октября 1914 года мне оставалось лишь переносить по возможности более стойко испытующие взгляды, шепоток сплетен и все несчастья, происходящие оттого, что мне приходится жить в Пенмаррике. Но в 1914 году я буду свободен; в 1914 году я начну жизнь с чистого листа на новом месте. Меня одолевало нетерпение. Схватив карандаш и бумагу, я нарисовал огромных размеров календарь, совсем такой же, как тот, что когда-то давно, в Алленгейте, был у Филипа, и повесил его на стену, чтобы можно было вычеркивать дни.
Была достигнута договоренность о браке между старшей дочерью Генриха, Матильдой, и Генрихом, по прозванию Лев, герцогом Саксонским и Баварским… Поскольку она была старшей дочерью короля, ее нарядили в великолепное платье.
Джеффри был любимым бастардом старого короля… хотя его жизнь прошла в ссорах, сам по себе он обладал набожностью и даже целомудрием – добродетелью, очень редкой среди Плантагенетов.
Стоял август 1912 года. Далеко на другом конце Европы, на Балканах, назревали осложнения, но даже Элис не могла заинтересоваться раздорами между такими далекими и варварскими народами. Бесконечные забастовки на родине, казалось, прекратились; в Ирландии опять начались волнения, но, поскольку в Ирландии они не прекращались никогда, это вряд ли могло сойти за новость, и, хотя готовился закон о расширении прав участия в выборах (к большому удовлетворению Элис), я думал про себя, что у этого закона мало шансов на одобрение в ультраконсервативной палате лордов, даже если за него проголосует палата общин. Короче говоря, время было пресное, и, не в состоянии отвлечься от личных проблем, наблюдая за событиями в стране и за рубежом, я с неохотой должен был задуматься о предстоящем спектакле под названием «изысканное, светское замужество Марианы».
После церемонии, которая должна была пройти в Вестминстере, в самом центре Лондона, в фешенебельной церкви Святой Маргариты во вторую субботу сентября, предстоял роскошный прием в «Клариджесе». Уильям согласился не быть шафером, но папа так и не решил вопрос о том, где нам жить в Лондоне, и мы уже начали думать, что миссис Касталлак все-таки решила остановиться в гостинице, когда папа позвал нас к себе в кабинет, чтобы обсудить этот вопрос.
