Наследство Пенмаров полностью

А новости того времени были таковы, что могли вогнать меня в депрессию. На Балканах опять возобновились волнения, но никто не принимал их слишком всерьез, потому что по предшествовавшему опыту мы все знали, что тамошние проблемы можно разрешить дипломатическим путем. Настоящие проблемы были внутри страны. Суфражистки поджигали дома, стреляли в поезда и даже бомбили церкви. В Ирландии начиналась гражданская война. И только позднее до всех постепенно начало доходить, что убывающее влияние дипломатии за рубежом может затмить даже серьезный разлад внутри страны. С начала лета и даже после убийства в Сараеве я считал, что мы начали проводить политику нейтралитета, которая убережет нас от конфликта, и что если мы сохраним спокойствие, то кризисы за рубежом, как бывало прежде, утихнут. Потом неожиданно население обнаружило, что Европа разделилась на два вооруженных лагеря, дипломатия становится бессильной и третья Балканская война вовсе не затухает, а, напротив, разгорается в серьезный конфликт.

И все же разговоры о мире продолжались. Я как-то раз читал в «Таймс» отчет о речи Ллойд Джорджа, в которой он заявил, что в 1913 году международная ситуация была намного хуже, как вдруг папа сказал:

– Зайди ко мне в кабинет на минутку. Хочу тебе кое-что показать.

Думая, что он прибавил что-нибудь к своей тогдашней рукописи (статье об интригующей фигуре Уильяма Маршала), я охотно проследовал за ним в кабинет. Мне всегда льстило, когда он обсуждал со мной свою работу, и поэтому я постоянно выказывал интерес к его писаниям.

Но в тот раз я ошибся в причине его приглашения. Когда мы пошли в кабинет, он пошел не к бумагам на столе, а к золотым часам на столике сбоку.

– Я недавно их нашел, – сказал он, беря в руки часы и цепочку. – У меня есть великолепные часы, подарок отца на совершеннолетие, поэтому еще одни мне не нужны. Возьми их. Я думал подождать, пока тебе не исполнится двадцать один год, но потом решил подарить их тебе сейчас, в знак окончания твоей успешной учебы в Уинчестере с пожеланием будущих успехов в Оксфорде.

Он протянул мне часы. Я был так удивлен и обрадован, что не мог вымолвить ни слова. Наконец, приняв часы и минуту подержав их в руке, я чуть было не воскликнул: «Какие красивые!» – но прочитал надпись на задней части и промолчал.

Наступила пауза.

– Как видишь, это часы моего отца, – сказал папа. – Он получил их в подарок на двадцать первый день рождения от своего отца, но, несмотря на возраст, они прекрасно ходят, может быть, потому, что ими не пользовались полвека. На прошлой неделе я возил чинить их в Пензанс. Они в полном порядке.

Я снова взглянул на гравировку. Надпись гласила: «ЛОРЕНСУ КАСТАЛЛАКУ, 22 марта 1864 года». Секунд пять я молча смотрел на нее, потом медленно произнес:

– Они должны отойти не мне.

– Почему? – спросил папа. – Ты больше всего на него похож. Ему бы захотелось, чтобы они были у тебя. Он бы обрадовался больше, чем ты можешь себе представить, если бы узнал, что у меня есть сын, который так похож на него.

– Но… что скажут остальные?

– Надеюсь, они уже достаточно взрослые, чтобы удержаться от каких-либо враждебных комментариев! Свои личные вещи я дарю, кому пожелаю. Если я подарю часы Маркусу, он может их заложить и потратит деньги на розы для какой-нибудь очередной красотки. Предложи я их Филипу – он откажется. А если подарить Хью… да черт побери, почему я должен дарить их ему? Я хочу подарить их тебе! Возьми их, носи и радуйся, а если кто-нибудь почувствует себя смертельно оскорбленным, пусть жалуется мне, и я лично отвечу на его вопросы.

Я больше не возражал. Я был слишком восхищен подарком. Я поблагодарил отца, как подобало случаю, но когда пошел искать Уильяма, все-таки не смог не задуматься с беспокойством о том, что подумают мои сводные братья, когда узнают о неожиданной щедрости папы.

К моему удивлению, реакция братьев на папин подарок была спокойной до безразличия.

– Какой ужасный реликт Викторианской эпохи! – протянул Маркус, когда я открыто надел часы в тот вечер. – Старина, носи их на здоровье!