Эсмонд. Ему было семь лет, он был высоким, с прямой спиной, искренними глазами и твердо очерченным ртом. Это было все, что я хотел, – сына, похожего на Эсмонда, моего собственного сына, которого я мог бы научить любить Сеннен-Гарт так, как любил его я. Глядя на Эсмонда, я хорошо понимал, как мало для меня значит свадьба. По-своему я любил Хелену и был рад, что женился на ней, не досадуя ни на одну минуту церемонии, но сама процедура казалась не имеющей никакого отношения к моему образу жизни – просто пустой тратой времени, сил и денег. Но все прошло хорошо. Все шло хорошо с самого начала, с той минуты, когда я решил жениться на Хелене. Мне не на что было жаловаться.
Из Пензанса мы уехали в шесть часов. Я решил не ехать в Торки в первый же вечер нашего медового месяца, поэтому забронировал номер в «Метрополе», который в представлении Хелены был связан для нас с какими-то сентиментальными воспоминаниями. Но из Ползиллана мы уехали с трудом. Все собрались на подъездной дорожке, чтобы нас проводить; всем хотелось пожелать нам доброго пути. Я поцеловал мать, пожал руку Джан-Иву в благодарность за его роль в церемонии, отдельно попрощался с Эсмондом.
– Приезжай к нам в гости в Пенмаррик, – сказал я ему. – Ты ведь не забудешь нас? Не уедешь в Шотландию, чтобы совсем про нас забыть?
– Нет, дядя Филип, я не забуду. Спасибо тебе и тете Хелене, что разрешили мне быть пажом и подарили золотую ручку. – Он был хорошо воспитан, но не грешил избыточной вежливостью. Я опять подумал, что чувствую к нему симпатию, и опять изумился, как изумлялся неоднократно, что у такой женщины, как Мариана, родился такой чудесный сын.
Наконец мы отъехали, шоферу удалось пробраться сквозь скопление людей, и через полчаса я уже расписывался в книге регистрации постояльцев «Метрополя».
Нас провели в апартаменты. Меблировка была настолько чудовищна, насколько можно было ожидать в таком месте, как «Метрополь», но мне казалось, что подобная грандиозная роскошь вполне уместна во время медового месяца. По крайней мере, из нашего окна открывался хороший вид на море. Мы переоделись: Хелена в прилегающей ванной комнате, а я – в спальне, а когда я был готов, то спустился в гостиничный холл и вышел на балкон, чтобы в ожидании жены полюбоваться, как вечерний свет ложится на воду.
За ужином разговор коснулся воспоминаний, мы перебрали в памяти наши прежние вечера в этом ресторане, а когда ужин окончился, я сопровождал Хелену, как уже бывало, на прогулке по эспланаде. Наконец, когда последняя полоска света угасла на горизонте и взошла луна, я сказал, что пора в постель.
– Очень хорошо, – спокойно произнесла она, но я заметил легкую краску на ее щеках и понял, что она нервничает.
Я не нервничал. Я просто хотел поскорее с этим покончить. Мысли о первой ночи с Хеленой занимали меня так давно, что я был уже более чем готов взглянуть в лицо этой ситуации и покончить с ней.
Когда мы дошли до гостиницы, я пробормотал:
– Пожалуй, я выкурю еще одну сигарету, а потом зайду. Может быть, ты поднимешься наверх?
Она улыбнулась, соглашаясь, и быстро прошла через двери в холл гостиницы. Первый раз за несколько часов я остался один.
Я закурил сигарету, подошел к ограде эспланады и полюбовался лунным светом, играющим на темной воде. Море было тихим; я чувствовал себя спокойно. Докурив сигарету, я растер каблуком окурок и пошел через дорогу в гостиницу. Из ресторана доносились легкие звуки музыки; когда я вошел, до меня долетели обрывки разговоров из гостиной, расположенной рядом. Я поднялся по лестнице, чувствуя, как ноги утопают в толстом ковре, и без колебаний прошел по коридору к нашему номеру.
Хелена уже была готова лечь в постель. На ней был какой-то светлый воздушный наряд, а когда я вошел, то увидел ее отражение в зеркале туалетного столика. Ее волосы, густые, роскошные, каскадом спадали на плечи до талии. Я уже хотел сказать ей, как она красива, когда она с улыбкой повернулась ко мне.
– Я снимаю макияж.
Я наклонился, чтобы ее поцеловать.
– А он на тебе есть? Я не заметил.
Она засмеялась.
– Как это по-мужски! – мягко произнесла она и поднесла ко рту кусочек ткани, чтобы стереть с губ бледную помаду.
Тогда-то все и случилось.
Я смотрел на нее и не мог оторваться. Этот обычный жест – кусочек ткани, прижатый ко рту, красноватое пятнышко, когда она его отняла, – неожиданно показался мне не таким простым. Он был сложен и ужасен. Очертания комнаты расплылись, годы вернулись, память совершила головокружительный прыжок в прошлое.
Я стоял около тела отца, воображение представляло мне, что из его рта течет кровь, как в то утро на шахте она текла из разбитой губы Джан-Ива.
Я смотрел на свою собственную разбитую губу после моей самой скверной ссоры с Хью, прижимал ко рту носовой платок и видел, как кровь пылала на белой ткани.
Я был на свадьбе Марианы, а цветные витражи отбрасывали алый отблеск на ее рот.
