– Ерунда! – не согласился Уильям. – Большинству женщин приятно любое существо в брюках. Перестань страдать от ложной скромности и наслаждайся жизнью!
Но я не знал, как за это взяться. Я не знал, где встретить девушку, которая прониклась бы ко мне дружескими чувствами.
– Я спрошу у Чарити, – сказал добрый Уильям. – Может быть, она знает подходящую девушку, у которой достанет терпения возиться с тобой.
Чарити была его любовницей, которую он содержал в Сент-Джасте. До того как бросить работу, чтобы целиком посвятить себя благополучию Уильяма, она завоевала репутацию лучшей шлюхи между Лендс-Эндом и Сент-Ивсом, и люди до сих пор помнили ее щедрость, доброту, удаль в постели и плотское гостеприимство. По просьбе Уильяма она дала мне адрес женщины в Мадроне, и после этого у меня уже никогда не возникало проблем на этот счет.
И все же в глубине моего сознания всегда жила мысль о Ребекке.
Они с Хью были очень счастливы. Она никого, кроме него, не видела, а Хью, этот волокита, не видел никого, кроме нее. Они так сильно излучали семейное счастье, что, когда приезжали в Пенмаррик, я не мог находиться с ними в одной комнате, и, хотя, когда я подрос, у меня бывали женщины для утешения, все подростковые годы, да и потом, когда мне перевалило за двадцать, я любил женщину, которую не мог получить.
Как только Хью умер, я поставил Ребекку в известность о своих чувствах, но сделал это слишком рано – ее переполняло горе, а когда она начала приходить в себя, то обнаружила, что беременна, и после этого уже не хотела меня видеть. Я по-прежнему время от времени к ней заходил, но любое проявление внимания с моей стороны было ей неприятно, да и мне не очень-то приятно было видеть ее беременной от Хью. Тогда я понял, что пройдет еще немало времени, прежде чем мне удастся направить наши отношения в желаемое русло.
Ребенок, сын, родился через восемь месяцев после смерти Хью, и мать немедленно написала Ребекке, что поскольку это первый внук, носящий имя Касталлак, то его надо назвать Марком или каким-нибудь другим подходящим семейным именем.
– Разрази меня гром, если я его так назову! – в ярости воскликнула Ребекка, разрывая письмо в клочки. – Да кто она такая, чтобы диктовать мне? Хорошо, я назову его семейным именем, но семейным именем Рослинов! Она назвала тебя Джан-Ивом в честь своего отца, ведь так? А кем был ее отец? Безграмотным рыбаком из Сент-Ивса! Так вот, я назову своего мальчика в честь своего отца – он был хоть и полуграмотным, но все-таки фермером! Я назову его Джонасом, полным именем отца. Джосс – было просто сокращением.
– Но ты ведь даже не любила отца! – запротестовал я. – Ты всегда говорила, что он ужасен.
– У него была тяжелая жизнь. Он страдал.
– Но…
– Хоть ты-то не начинай мне диктовать! Ребенка зовут Джонас, и так оно и будет, а если твоя мать посмеет возражать…
Она посмела. Скандалы из-за имени несчастного ребенка гремели по пустоши между домом Ребекки в Морве и домом матери в Зиллане, и я потратил уйму времени, пытаясь примирить их. Но по крайней мере, это дало мне хороший предлог опять начать навещать Ребекку.
Увы, визиты не продвинули моего дела вперед, и к Рождеству мне пришлось пересмотреть свои позиции, чтобы не наделать ошибок. Мои рассуждения были вполне логичными; я не сомневался, что Ребекка не останется целомудренной на всю оставшуюся жизнь; поэтому, коль скоро было ясно, что когда-нибудь она ляжет в постель с мужчиной, я не видел причин, почему бы этим мужчиной не стать мне. Я был доступен, обходителен, любил маленькую Дебору, был готов облегчить Ребекке одиночество вдовства. И хотя тогда мне было всего двадцать один, у меня уже имелось достаточно опыта в общении с женщинами, чтобы понять, что, если очень хорошо постараться, можно добиться успеха у любой. Теоретически я мог бы ее соблазнить.
Но на практике, хотя я и прилагал к этому такие усилия, что чуть не лопнул, дело ничуть не сдвинулось с места.
В конце концов Филип – подумать только! – облегчил мне задачу. В канун Рождества в тот год он дал первый ужин в качестве хозяина Пенмаррика, и мы с Ребеккой были в числе приглашенных. Я с трудом убедил ее пойти, потому что Филип ей не нравился и она слишком ощущала свою худородность, чтобы чувствовать себя легко на таком формальном сборище, но, как только она там появилась, я сразу понял, что не зря ее уговаривал. Я помню, что на ней было великолепное платье, ярко-красное, с вырезом, который так бесстрашно выставлял напоказ самую восхитительную часть ее тела, что мог остановить целую армию мародеров. Мать однажды сказала, что у Ребекки неприлично большая грудь; я чуть не ответил: «А кому нужна приличная грудь?» Вид Ребекки в том платье, с грудью, выступающей из натянутого алого атласа, сделал меня таким слабым или, скорее, таким сильным, что я не мог подняться без того, чтобы серьезно не оконфузиться.
«Ни одна женщина, – размышлял я, – даже Ребекка, не наденет такого платья, если только у нее не возникла нужда в чем-то большем, чем хороший ужин и светская беседа».
Я был возбужден более, чем когда-либо.
