Филипа интересовали только две вещи: наша мать и шахта Сеннен-Гарт. Когда он стал хозяином Пенмаррика, мать я уже приручил, поэтому, естественно, решил переключить внимание на шахту и сказал Филипу, что хочу там работать. У меня не было ни гроша, и мне все равно надо было как-то зарабатывать на жизнь; я подумал, что будет разумно узнать как можно больше о семейном бизнесе, чтобы потом попасть в фавор к Филипу, доказав ему, что я могу быть полезен на административной работе. Кроме того, мне уже наскучило помогать Уильяму в управлении Пенмарриком и я чувствовал потребность в новых трудностях, чтобы развеять скуку.
Шахта представляла собой как раз ту трудность, которой, как мне казалось, я ждал.
Вскоре я понял, что откусил больше, чем мог прожевать. Я возненавидел шахту. Темные жуткие галереи под морем ужасали меня, и если бы не приятель Филипа, столп шахтерского содружества Алан Тревоз, я бы бросил обучение еще до исхода своей первой недели под землей. Но Тревоз делал шахту сказочной. Его способность внушать мне чувство уверенности в себе была настолько велика, что мои страхи испарялись, когда он был рядом, и вскоре он мне понравился настолько, что я стал ему доверять. Мне нравился его цинизм, его непочтительное отношение к общественным институтам, а еще мне нравилось, что он относится ко мне как к мужчине, а не следует примеру Филипа, воспринимающего меня только как школьника. Три месяца я ходил за Тревозом по пятам, пока он вкратце посвящал меня в таинства шахтерского дела, и наконец мне удалось без ущерба для моей гордости и достоинства подняться на поверхность, чтобы помогать старому Уолтеру Хьюберту в бумажной работе, что подходило мне намного больше. Вскоре я освоил все аспекты администрирования, включая бухгалтерию, и временами у меня появлялся соблазн изменить цифру-другую, чтобы увеличить свое недельное жалованье. Но здравый смысл всегда останавливал меня. Если бы Филип хоть раз поймал меня на нечестности, мне пришлось бы навсегда забыть надежду когда-нибудь завладеть Пенмарриком, а мечта стать его хозяином значила для меня больше, чем рискованная попытка увеличения жалованья.
К тому времени я убедил себя, что стану наследником Филипа. Даже если бы он женился (несчастье, которое казалось маловероятным из-за его безразличия к женщинам), я подозревал, что он не способен будет зачать что-либо, кроме куска олова, и тогда моим единственным соперником оставался Джонас, сын моего покойного брата Хью и… самой важной женщины в моей жизни ко времени трагедии на Сеннен-Гарте. Моей невестки Ребекки, самой сексуальной женщины к западу от Теймара.
Я почти не помню времени, когда бы я не хотел Ребекку. Впервые я увидел ее в Зиллане во время чаепития со священником. В то время мне было без малого семь, а она была почти вдвое старше меня. Семь лет – слишком рано для плотского желания, но я отлично помню, как любовался ее белой кожей и блестящими темными волосами. В четырнадцать она была привлекательна, а когда в двадцать один вышла замуж за Хью, просто неотразима. Мне тогда было четырнадцать, я переживал одну из сквернейших подростковых депрессий, оттого что был мал ростом и некрасив. Я переживал период самого невыносимого разочарования в жизни, меня снедала самая черная форма братской зависти.
В конце концов Уильям помог мне справиться с муками и несчастьями подросткового возраста. Уильям был героем моего детства, он был самым старшим и лучшим из моих братьев и сестер, моим кумиром, который взял на себя роль отца, руководителя, философа и друга, начиная с того момента, как мне исполнилось шесть. К Уильяму первому я всегда обращался, когда попадал в беду, поэтому, обнаружив, что унаследовал сильную тягу к противоположному полу, которая время от времени проявляется в нашей семье, обратился именно к Уильяму. Мне было шестнадцать, я был переполнен яростью и жалостью к самому себе и, не упуская ни единой отвратительной детали, излил на него рассказ о своем комплексе неполноценности. Женщины никогда не обратят на меня внимания. Я им омерзителен. Лучше бы меня кастрировали еще до достижения половой зрелости, чтобы я теперь не мучился. Никто никогда меня не полюбит. Я ужасен, отвратителен и сексуально непривлекателен.
– Ты, конечно, прав, – сказал Уильям, учтивый, как всегда. – Не могу представить себе женщину, которую привлекли бы ужасный сердитый взгляд, хитрое выражение лица и рот, углы которого всегда смотрят вниз. Попробуй улыбаться. Или смеяться. Или, что еще лучше, разговаривать. Каким бы привлекательным мужчина ни был, он не понравится никому, если ведет себя, как набитая кукла. Самое ценное в мужчине – это легкая манера разговора, приятный голос и способность вести развлекательную беседу. У тебя есть все это. Так что не стоит сдаваться без боя. Мужчине требуется только быть храбрым, обаятельным и чуть-чуть напористым.
Я шумно вздохнул.
– Я не знаю, о чем разговаривать с женщинами, – сказал я ему. – Я не знаю, как быть обаятельным с ними. Да и все равно большинству из них я не понравлюсь.
