Ему было шесть, это был крепко сбитый, плотный, сильный мальчик. Он не считал нужным употреблять слова «пожалуйста» и «спасибо», поэтому перемещался от одной тарелки с пирожными к другой, а если содержимое тарелки его не удовлетворяло, то швырял ее на пол. Он отказался от молока, опрокинул свою чашку чая и рассердился, когда его мать, чрезвычайно смущенная, попросила его сесть.
Моя мать наблюдала за ним в задумчивости. Я чувствовал, что у нее руки чешутся, чтобы его отшлепать. Вскоре она посмотрела на меня, а когда наши взгляды встретились, неодобрительно подняла бровь.
– Ну хорошо, Джонас, – сказал я. – Хватит. Сядь и веди себя прилично, иначе отправишься в мою комнату и будешь там сидеть, пока мама не пойдет домой.
Он показал мне язык. Его голубые глаза расширились от злости.
– Очень хорошо, – спокойно произнес я, ставя тарелку. – Если ты этого добиваешься. – И приготовился подняться.
– Ты не можешь меня тронуть! – закричал он, неожиданно занервничав. – Ты мне не отец!
– К счастью, – добавил я, улыбнувшись.
– Джан, – несчастным голосом проговорила Ребекка. – Джан, я…
– Не волнуйся, я его не трону. – Грациозно, как танцор, я пересек комнату, взял его за шкирку и быстро выволок из комнаты, а он вопил от ярости и унижения.
Выйдя в холл, я закрыл за собой дверь и ослабил хватку. Он замахал на меня своими маленькими кулачками, но я крепко зажал его под мышкой и понес, по-прежнему орущего и брыкающегося, в свою комнату.
– Скотина! – орал он, покраснев от гнева. – Злой, уродливый старик! Я тебя ненавижу!
Наверное, для шестилетнего ребенка даже человек двадцати шести лет кажется пожилым.
Я запер дверь, положил ключ в карман и посмотрел на него.
– Выпусти меня! – крикнул он, повелительно топнув ногой. – Выпусти меня! Я хочу к маме!
– Тебе нужен отец, – сказал я, – но, к счастью для него, он никогда не узнает, какое чудовище он породил.
Он почувствовал, что его оскорбили, и снова накинулся на меня, размахивая кулачками. Один из его слабосильных ударов пришелся на чувствительную часть моего тела, и я неожиданно вышел из себя.
– Ну хватит! – сказал я, побелев от гнева, и, когда он увидел, что выражение моего лица переменилось, весь его задор испарился и он сделал шаг назад. – Хватит с меня твоего непослушания и плохих манер! Пора уже тебе понять, что нельзя делать все, что хочется, пока мать бегает за тобой с извинениями! Подойди сюда!
Он отпрянул, очень маленький, притихший. Я наклонился, поднял с пола у кровати тапку.
– Мамочка! – закричал он в панике. – Мамочка!
– Это тот случай, когда «мамочка» не прибежит на помощь, чтобы избавить тебя от заслуженного наказания.
– Мамочка! – Он в отчаянии бросился к двери, забыв, что та заперта, а я поймал его, развернул и стянул штанишки его белого матросского костюмчика.
Он начал горланить, прежде чем я успел к нему прикоснуться. В конце концов я шесть раз звонко шлепнул его тапкой и отпустил. Я еще с детства помнил, что унижение – гораздо более эффективное наказание, чем физическая боль, и мне не казалось необходимым делать удары такими же сильными, как в школе. Порка была символической, просто демонстрацией авторитета; он запомнит унижение, а не полдюжины полученных звонких шлепков.
Он поднялся. Лицо было залито слезами. Он снова бросился к двери, задергал розовыми пальчиками ручку и бессильно заколотил о доски.
– Мамочка, мамочка, мамочка!..
– Нет, – сказал я. – Ты останешься здесь, пока мама не пойдет домой. Ты достаточно напроказил для одного дня.
И тут я услышал, как Ребекка из коридора зовет меня.
«О боже!» – подумал я.
– Мамочка! – взвизгнул Джонас. – На помощь! На помощь! Мамочка!
– Джонас! – Я услышал ее шаги вверх по лестнице, потом загремела ручка двери. – Джан? Что ты делаешь с Джонасом? Пусти меня!
– Хорошо, – сказал я своим самым спокойным голосом. – Одну минуту. Я отопру дверь.
Я отпер дверь. Она ворвалась внутрь.
– Мамочка! – кричал Джонас, громко всхлипывая. – Мамочка!
– Джонас, дорогой…
Он кинулся к ней в объятия и шумно зарыдал у нее на груди.
– Ну-ну, дорогой. Мамочка здесь… – Она кинула на меня бешеный взгляд. – Что ты с ним сделал?
– Я шесть раз шлепнул его по попе. От этого не было бы больно даже козявке. Совершенно незачем расстраиваться.
– Как ты посмел! – взорвалась она. – Как ты посмел даже пальцем его тронуть без моего разрешения! Из-за того что у нас отношения, ты думаешь, что можешь обращаться с моими детьми как хочешь!
– Послушай, Ребекка, перестань говорить ерунду. Ты когда-нибудь видела, чтобы ребенок вел себя более отвратительно, чем твой сын? Нельзя все время потакать ему! Иногда детей следует наказывать, и, мне кажется, сейчас был как раз такой случай.
– Мне плевать на то, что тебе кажется! Кто ты такой, чтобы учить меня, как воспитывать моего ребенка? Как ты смеешь говорить мне…
– Черт побери! Ты что, не понимаешь, как должна вести себя мать? Я начинаю думать, что ты еще меньше понимаешь в воспитании детей, чем мне казалось!
