– Ничего страшного, миссис Касталлак, – сказал мне с улыбкой один профессор, когда я сделала какую-то чудовищную ошибку из истории. – Господь создавал прекрасных дам не для того, чтобы они занимались наукой!
Но я почувствовала, что Марк был смущен моим очевидным невежеством.
И тем не менее несколько недель вдали от Пенмаррика сделали нас ближе, чем мы были последние несколько месяцев, и, когда мы вернулись домой, я почувствовала, что усилия, которые я предприняла, чтобы совершить это путешествие, не пропали даром. В начале 1897 года, когда я сказала ему, что опять жду ребенка, мы оба были довольны, и в августе, через два года и два месяца после появления Филипа, в башенной комнате Пенмаррика я родила еще одного сына.
В этот раз была очередь Марка выбирать имя. Ребенка окрестили Хью, имя мне не нравилось, но младенец не протестовал и мирно проспал всю службу. Он был маленьким, намного тоньше в кости, чем Филип, но Филип был необычно крупным. На приеме после крестин Маркусу стало плохо от бокала шампанского, который он выпил, пока никто не видел, Мариана отказалась садиться из страха помять платье, а Филип стащил соломенную шляпку сестры и запрыгал на ней.
– Противный, противный мальчишка! – заплакала Мариана, которая была очень женственна, любила всю свою одежду и особенно шляпки. – Ненавижу тебя! – И она так ухватила Филипа за уши, что тот сел на пол и принялся громко плакать, пока всех не оглушил.
– Мариана, какая ты непослушная! – сказала я, раздраженная этой сценой, боясь, как бы гости не подумали, что мои дети не умеют себя вести. Я наклонилась и прижала к себе Филипа. – Ну-ну, дорогой… ш-ш! мама здесь.
Он посмотрел на меня замутненным взглядом своих больших голубых, наполненных слезами глаз. Мое сердце защемило от любви к нему.
– Ну-ну, – раздался рядом строгий голос няни. – В чем дело? Кто наступил на шляпу?
– Он! – заныла Мариана. – Я его ненавижу!
– Успокойся, Мариана, – сердито сказала я. – У меня от тебя голова болит. Шляпе ничего не сделалось. – Я обратилась к няне: – Думаю, дети уже устали и перевозбуждены.
– Да, мэм, – согласилась няня. – Я заберу его и положу в постель. – И к моей досаде, она взяла Филипа на руки и понесла его в детскую.
Шло время. Хью был хотя и маленьким, но сильным и здоровым. Он, как и Филип, был светленьким и унаследовал мои голубые глаза и мои черты, но я часто задумывалась, на кого он на самом деле похож. Когда он немного вырос, в нем оказалось понемногу ото всех: немного обаяния Маркуса, немного красоты Филипа, немного раздражающей привередливости Марианы. Он был достаточно умен, но не опережал своих сверстников в развитии. Когда он начал ходить, то смог противостоять Филипу в многочисленных драках в детской, и наконец я заподозрила, что в нем есть воинственная жилка.
Но няня думала по-другому.
– Это все барчук Филип, мэм, – открыто сказала она мне, когда я об этом заговорила. – Он заводит все неприятности в детской.
В глубине души я сочла, что она предубеждена против Филипа. Чтобы компенсировать все знаки пренебрежения, которые он от нее получал или не получал, я относилась к нему с особой любовью, когда приходила в детскую.
Когда Хью исполнился год, до нас дошли новости о Рослинах из Морвы. Кларисса после более чем двух лет замужества родила девочку, и, как со злобным удовлетворением сообщали местные сплетницы, роды были тяжелыми, настолько тяжелыми, что врач сказал, что детей у нее больше не будет. Не представляю, как кумушкам стали известны такие интимные подробности, и подозреваю, что большая часть этих сплетен были выдумкой, правда же состояла в том, что ребенок родился и что это была девочка. Назвали ее Ребеккой, в честь матери Джосса, моей предшественницы на ферме Рослин. Джосса и Клариссу по-прежнему не принимали в обществе, и они редко ходили даже в церковь, но раз в месяц Кларисса одна бывала в доме священника в Зиллане, где навещала свою племянницу Элис и пила чай с Барнуэллами. Элис была примерно на два года старше Маркуса. Я подумывала о том, чтобы пригласить ее в Пенмаррик, когда мы наняли гувернантку для детей, потому что Мариана постоянно жаловалась, что терпеть не может мальчиков, а девочек, с кем она могла бы играть, не было.
Тогда было модно рожать детей. Все ровесники Марка, казалось, были заняты увековечением своих знаменитых родовых имен. Помнится, я думала тогда, что моим детям будет приятно потом, когда у них возникнет потребность в друзьях их возраста, но при этой мысли тень снова пробегала передо мной, оживал страх уходящей молодости, и я опять становилась мрачной, впадала в депрессию.
Когда Хью было полтора года, я сказала Марку:
– Мне бы так хотелось еще одного ребенка!
Он не возражал, но засмеялся и сказал:
– Ты еще не устала от детей? При трех шумливых сыновьях и одной очень горластой дочери?
Отвечая ему, я высказала мысль, которая меня преследовала.
– В следующем году мне будет сорок, – сказала я, – а как только исполняется сорок, рожать становится сложнее и опаснее. Мне остались всего какие-то месяцы.
