– Да, несомненно, – ответила она угрюмо. – Я не знала его так хорошо, как Марка, но он был милым мальчиком. Добрым, очень добрым… Я его любила. Но когда я уехала из Гвика, ему и двух лет не было, и я не видела его до тех пор, пока он не стал взрослым. С Марком было по-другому. Я постоянно виделась с Марком, когда он рос.
– Три раза за двенадцать лет, – сказал Марк.
– Да, но… – Они опять начали ссориться, чуть ли не скандалить, и преждевременная смерть Найджела была на время забыта.
– Полагаю, мне следует забрать особняк Гвикеллис, – позднее без энтузиазма решил Марк. – Касталлаки жили в Гвике сотни лет. Без сомнения, я должен сохранить поместье в семье. – Некоторое время он был озабочен этой проблемой, но наконец, в 1901 году, незадолго до смерти королевы, ему удалось сдать дом и поместье на срок в пятьдесят лет полковнику индийской армии в отставке и таким образом избавиться от замка, сохранив на него юридические права.
У него появилась привычка три раза в год ездить в Лондон или в Оксфорд, чтобы заниматься исследовательской работой, и я наконец привыкла к тому, что видела его все меньше и меньше. Его последующим проектом было исследование меняющихся социальных условий в двенадцатом веке, и уже нашлись издатели, готовые опубликовать работу, как только рукопись будет закончена. В Оксфорде его теперь хорошо знали; ему даже предложили научную должность, но ему не хотелось читать лекции и заниматься другой работой на факультете, он был доволен тем, что мог продолжать заниматься писательством. Но академический мир привлекал его; я видела, с каким нетерпением он ждал поездок в Оксфорд, а из его писем понимала, как тамошняя атмосфера оживляет его. Понемногу, почти незаметно, его привычки менялись; он чаще ездил в Оксфорд, оставался там дольше, реже писал письма. Вскоре он снял там квартиру.
– Почему бы и нет? – вкрадчиво сказал он. – Мне надоело останавливаться в одной и той же гостинице, мне нужно место, где я мог бы принимать друзей.
– Да, конечно, – сказала я натянутым голосом. – Я понимаю.
Но я не понимала. Меня охватила депрессия. Мне был сорок один год, потом исполнилось сорок два. Волосы уже утратили тот густой золотистый оттенок, они были бледнее, тусклее от увеличивающегося количества седых волос, которые я не могла больше скрывать. Но фигура была хорошей, кожа не выдавала возраста, если свет не был слишком ярок. Я говорила себе, что я все еще привлекательна, еще красива, еще желанна, но месяцы шли, а Марк проводил вне дома все больше времени, и обманывать себя более не имело смысла.
Он больше не хотел меня. Словно он меня перерос, так же как он перерос Корнуолл. Тот период его жизни, когда ему нравилось разыгрывать из себя джентльмена, на досуге занимающегося поместьем, кончился, и теперь он вернулся туда, где было его место, в библиотеки Оксфорда, в гостиные высшего общества, в компанию самых блестящих интеллектуалов своего времени. Его место было там, где мне места не было, среди людей, которым я показалась бы слишком провинциальной, узкомыслящей и, прежде всего, необразованной.
Он, естественно, отрицал это.
– Я бы чаще звал тебя с собой, – объяснил он, – но я ведь знаю, что ты не захочешь уезжать из Корнуолла.
Это было правдой, но, когда я предлагала поехать с ним, он всегда находил предлог, чтобы ехать одному, и я поняла, что все разговоры о том, чтобы я ехала с ним, были просто учтивым жестом, пустой вежливостью, за которой ничего не стояло. И все же мы не ссорились. Когда он находился в Пенмаррике, он всегда заботился о том, чтобы быть со мной учтивым и приятным, поэтому сцен не было, было постоянное напряжение, которое хуже любой сцены, и через некоторое время моя боль утихла и я уже с трудом могла себе представить, что можно жить иначе.
Я знала, что была несчастлива, но изо всех сил старалась не давать себе времени думать об этом. Я больше занималась домом, приходскими делами, чаще навещала соседей и постоянно бывала занята. И чем больше я удалялась от Марка, тем ближе становилась к детям.
