Она быстро оделась и взяла зонтик. Проверила браунинг, положила его вместе с запасным магазином в муфту. Сожгла в камине французский паспорт, по которому въехала в Россию, разворошила серебряной кочергой пепел и осталась мещанкой Марией Свиридовой. Разбросала свои платья на кровати и ушла. Извозчик отвез ее в гостиницу «Киев» на Обводном канале.
Оттуда позвонила еще по одному номеру – единственному, который у нее остался для связи.
– Ал-ле, – сразу ответил ей какой-то хриплый мужик. – Барина нету, они уехамши за границу.
– Саша, – шепнула Новосильцева, – это я…
– Барин уехамши! – уже с некоторым раздражением повторил мужик.
– Это я, Саша… я только что приехала…
– Ты… – выдохнул мужик уже голосом Скоморохова. – Стой, где стоишь, я сейчас же буду.
– Я в гостинице «Киев».
Через час в дверь номера постучали. На пороге стоял бородатый сбитенщик в поддевке, в смазных сапогах, в руках – суконный картуз. Это был Скоморохов.
… Потом было 25 октября, все провалилось в ад окончательно. В Петрограде начались аресты, потом новое правительство – Совет народных комиссаров – переехало в Москву, еврейский студент Канегиссер стрелял в еврейского председателя петроградской чека Урицкого. Начался красный террор.
Новосильцева каждый день торопила Скоморохова с отъездом в Швейцарию, пока еще оставалась возможность, и большевики не закрыли границу окончательно. Но он отвечал, что его держит чрезвычайно важное дело, связанное с семьей бывшего царя, которая уже полгода как пребывала в Тобольске, куда ее выслал Керенский.
– Уж не вздумал ли ты освобождать Романова?
– Пока не спрашивай, моя дорогая чаечка. Пока не хочу взваливать на тебя груз лишних сведений. Хочу, чтоб он не давил тебе на душу.
– Как же ты без меня? Ты ведь намереваешься ехать – без меня собираешься?
– Кто тебе сказал, Дуняша? – удивился он.
– Ну, кто же мне скажет! – воскликнула в отчаянии Новосильцева. – Я же здесь совсем одна, я везде одна, даже имени своего у меня нет!.. Я просто чувствую и не ошибаюсь, что тебе надо ехать, что ты хочешь этого, но не готов. И не знаешь, как быть со мной и что со мной делать…
– Милая, – привлек ее к себе Скоморохов. – Еще немного терпения. Скоро мы будем свободны. Может, и Россия тоже…
– Она умирает, – возразила Новосильцева.
– Но и умирающий больной способен спастись, если получит сильное лекарство.
– А если его уже поздно лечить? – грустно спросила она. – Если у больного не осталось шансов?
– Шансы есть всегда, – с нажимом произнес Скоморохов. – Почти всегда, – уточнил он.
Помолчав немного, он сказал:
– Вот что, Дуня. Запомни фамилию – Стоянович. Я не знаю, как именуется сейчас этот человек и где он сейчас, на кого служит. Скорее всего, на большевиков. Я жду его, он должен выйти на связь. Это единственный человек из нашей с тобой бывшей службы, которому я еще осенью сказал о тебе. Кроме того, он мой друг. Если со мной что-нибудь случится, он найдет тебя. Или ты его. Да, – хлопнул он себя по лбу. – Странно, только сейчас вспомнил – память, что ли слабеет от отсутствия шустовского коньяка и белужьей икры? – усмехнулся Скоморохов. – Буквально за неделю до февральского переворота ты была произведена в офицеры – первый случай после кавалерист-девицы Дуровой. «Офицер Генерального штаба поручик Чайка, личный секретный агент полковника Скоморохова». Вот как это звучало бы вчера, а сегодня никак не звучит.
– Зачем мне, Саша?.. Это вы, мужчины, любите играть в эмалевые побрякушки, в оружие. Аксельбанты, эполеты, кресты, пистолеты… Смешной ты человек. Я думала, ты меня знаешь лучше.
– Я знаю тебя лучше. Офицерский чин – это же не от меня, это же государство, Родина…
– Оставь. Не хочу даже слышать. Нет государства и нет Родины. Мы хорошо работали, а ее не сохранили, не спасли, не помогли. Значит, такова определена судьба. Простояла Россия тысячу лет без малого, наверное, хватит. В тринадцатом году казалось[61], что она еще тысячу простоит, а видишь, каких-то пять лет – и мы на обломках. Нет, она уже никогда не поднимется, из обломков корабль не построить.
Они сидели в маленькой комнатушке загородного дома, чьей-то «бывшей» дачи, глядели на огонь в печурке, куда бывший полковник Скоморохов подбрасывал книги из хозяйской библиотеки.
В Петрограде был голод. Но ужин у них сегодня был лукуллов: сухая вобла на двоих и кипяток с горстью грязного сахара-песка, который Скоморохов обнаружил под буфетом на кухне: видно, кухарка хозяев была неряхой. Но ни одна ночь не была для Новосильцевой такой счастливой, как эта.
На следующий день Скоморохов, вернувшись из Петрограда, сообщил, что наконец-то получил долгожданную явку в трактире с нумерами на Тамбовской, рядом с Народным домом графини Паниной. Они пошли вдвоем, рассчитывая, что двое мещан, бедно одетых, по виду муж и жена, не вызовут у патрулей и чекистов подозрений. От голода их обоих пошатывало.
– Только бы ветер не поднялся – унесет! – с трудом улыбнулся Скоморохов.
– Тебя одного – да. Нас двоих – никогда. Никогда – пока мы вместе.
