– Детлев требовал – обер-лейтенант фон Тресков, кто же еще! – огрызнулась Lissy. – Сначала пригрозил, что бросит меня, если я не войду с тобой в греховную связь и не стану следить за тобой и все ему докладывать!.. – она всхлипнула. – А когда я отказалась, он вытащил из своих штанов очень большой… револьвер!!! Но тут в комнату вбежал человек, постоялец из соседнего номера, и Детлев его застрелил!.. – тут она зарыдала так, что посетители почтамта стали на нее оглядываться. – Тогда я выхватила у него пистолет и застрелила его самого! – она говорила с сильным славянским акцентом, который придавал ее голосу особую прелесть, и сердце Браве поневоле наполнилось острой жалостью.
Lissy замолчала, увидев, что к ней направляется полицейский. В эту минуту Вильгельму Браве принесли в кабинет оперативную сводку, и он прочел в ней об убийстве в гостинице «Цум кляйнен Бэр» обер-лейтенанта фон Трескова и двух своих агентов.
– Ты где находишься? – быстро спросил Браве.
– В отеле «Адлон», – всхлипнула Lissy.
– Жди меня там! Никуда не уходи и ни с кем не вступай в разговоры! – приказал Браве и вызвал дежурный штабной бенц. – Ни шагу оттуда!
– Хорошо!.. Я жду тебя как ангела-спасителя! – и повесила на аппарат наушник и микрофон.
– Фройляйн нуждается в помощи? Что-нибудь случилось? – участливо спросил подошедший полицейский.
– Спасибо, герр офицер! Уже все в порядке. Сюда едет мой близкий друг генерал фон Тресков, он со всем справится.
И вышла мимо остолбеневшего полицейского на Фридрихштрассе. Он козырнул ей вслед.
Отель «Адлон» был в десяти шагах от почтамта. Едва Новосильцева подошла к подъезду, как напротив нее резко затормозил мерседес-бенц. Из машины выскочил гауптман Браве.
– Вилли! Родной!.. Любимый!.. – бросилась ему на грудь рыдающая Lissy. – Смотри, что я нашла у Детлева. Это ужасно!..
Она увлекла Браве в сторону от гостиничного швейцара и от автомобиля за угол. Там открыла свою сумочку, вытащила никелированный бельгийский браунинг и выстрелила два раза Вильгельму Браве точно между глаз. Он упал. Lissy положила браунинг в сумочку, спокойно подошла к трамваю, остановившемуся за углом, вошла в вагон, села на свободное место, заплатила за билет, проверила сдачу и уехала. Через две остановки вышла, поймала такси и приказала везти себя в отель «Кайзер Вильгельм», где сняла апартаменты на имя княгини Попеску из Букуреста[59].
Отсюда Новосильцева позвонила в свой госпиталь и попросила недельный отпуск в связи с внезапной смертью дяди в Праге. После чего заказала себе билет на двенадцатичасовой экспресс до Брюсселя.
Прибыв на место, бывшая медсестра дала в Петербург телеграмму: «Остаюсь в Бельгии в связи с получением наследства варшавского дяди». Еще через день она была в Варшаве, где встретилась с полковником Скомороховым. Он сделал ей выговор с предупреждением о неполном служебном соответствии.
Глядя, как в глазах Чайки выступили слезы, Скоморохов, тем не менее, хорошо осознавал, что на выговор ей наплевать, как, впрочем, и на свою службу в разведке. Она пошла туда из-за него. Шесть лет назад двадцатилетняя Дуня Новосильцева влюбилась в красавца флигель-адъютанта Скоморохова, которого впервые увидела на святочном балу у великого князя Георгия Александровича в Аничковом дворце. Ее туда привела мать, Мария Карловна Новосильцева, урожденная графиня фон Ливен. Графиня-мать была настолько хорошенькой и настолько моложавой в свои сорок шесть лет, что почти каждый гость, заговаривая с ней, считал своим непременным долгом заметить, что с трудом отличает ее от дочери даже при слишком ярком свете новомодного электричества.
Роковой обольститель Скоморохов разбил сердце несчастной девушки и самым циничным образом использовал ее первое и чистое чувство в служебных целях. Он это делал уже не раз с другими женщинами, и совесть нисколько полковника не тревожила – дело превыше всего. Дуне Новосильцевой полковник сумел внушить, что ее работа секретным агентом – единственное условие их возможной близости. Девушка совершенно потеряла голову, и вскоре полковнику удалось толкнуть ее на следующий шаг, недавно совершенно для нее невозможный. В ее служебные обязанности стали входить, как высказался Скоморохов, «экспрессивные разведывательные контакты» с теми мужчинами, на которых указывал разведупр Генштаба. Для этого ей пришлось долго ломать себя, испытывая то, что немецкий поэт Гейне называл «Zahnschmerz im Herzen»[60]. Но ни разу ей в голову не приходило, что Скоморохов просто использует ее.
До провала в Берлине у нее было несколько таких «контактов». Офицеры различных армий и штабов, члены европейских правительств, депутаты парламентов, банкиры, промышленники… Вступая в «экспрессию» с очередным объектом вербовки, она чувствовала, как черствеет ее сердечко, и в один из дней поняла, что у нее никогда не будет нормальной жизни.
Но и Скоморохов, чем дальше узнавал Евдокию, тем больше замечал с удивлением, что она становится ему дорога уже не только в качестве агента.
