Трамваи не ходили, об извозчике нечего было и думать, а путь предстоял не ближний – из Озерков. К вечеру они пришли. В промерзшем трактирном номере завернулись в рваное одеяло и стали ждать.
Внизу забренчал расстроенный рояль, кто-то попытался сыграть мелодию самого развратного танца эпохи – «Танго цветов».
Потом музыка внезапно оборвалась, и пианист заорал, аккомпанируя себе одной басовой клавишей:
С пушечным грохотом слетела с петель дверь, выбитая снаружи одним сильным ударом, и свалилась на пол. В комнату ворвались трое вооруженных, в черной коже, с маузерами в руках:
– Бросай оружие, контра! Стреляю! – крикнул самый рослый из них.
– Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, бандитизмом и саботажем, – спокойно сообщил главный, показав издали какую-то бумажку с чернильным штемпелем. – Полковник Скоморохов, вы арестованы. А вы кто, гражданка? Документы!
– Случайная знакомая, – торопливо ответил Скоморохов, – шлюха с Лиговки, я ее только что оттуда привел.
Чекист пристально посмотрел Евдокии в лицо. Скоморохов одним рывком вскочил с кровати и толкнул Новосильцеву к окну. Она едва не упала – и не упала потому, что боялась не подняться. Последнее, что ей врезалось в память и осталось на всю жизнь, – безоружный Скоморохов бросается, раскинув руки, навстречу чекистам и те открывают огонь. Чекист бегло стреляет из маузера в голову Скоморохову, по комнате разлетаются окровавленные клочья.
Евдокия вышибла локтем оконное стекло и прыгнула с третьего этажа в сугробы слежавшегося грязного снега. Проходным двором ускользнула на Бронницкую, откуда переулками на Загородный, потом на Забалканский проспект. До утра она пряталась от патрулей в каком-то узком, словно шкаф, дворе. А когда рассвело, добралась до Сенной площади, где уговорила какую-то мещанку сдать ей за две золотых «николаевки» угол на неделю.
Новосильцева пролежала в постели двое суток, без еды и почти без сна, только изредка вставая, чтобы попить воды в ванной. На кухне воды не было, замерзли трубы. Но в ванной, в водогрейной колонке она еще оставалась. Никто Евдокию не беспокоил. Квартирная хозяйка со странной фамилией Отползант как получила деньги, так и скрылась неведомо куда.
На третий день, проснувшись от стужи в квартире, Новосильцева почувствовала себя лучше. Чувство голода пропало, вместо него пришла легкая бодрость. Она уже хотела встать, как услышала скрип замка входной двери: в квартиру вошли явно несколько человек. Ее чувства из-за трехдневного голода обострились, и через свою полуоткрытую дверь она услышала шепот Отползант:
– Она здесь. Еще спит, буржуйка недорезанная.
«За мной», – догадалась Новосильцева. Она даже не успела встать с постели. Четверо чекистов ворвались в комнату и уже выламывали ей руки.
– Гражданка Свиридова! – сказал один из них. – Или, может, не гражданка, а госпожа? Следуйте за нами, вы арестованы.
– Ордер? – равнодушно спросила она.
– Смотрите, грамотная! – удивился чекист. Он поднес к ее глазам бумажку с плохо читаемым машинописным текстом, бледным штемпелем и размашистой подписью: «комиссар В. В. Яковлев».
Ей разрешили одеться, причем никто из них даже и не подумал выйти из комнаты или хотя бы отвернуться. Мало того: напряженно держали под прицелом четырех стволов.
Вышли во двор. У ворот ждал извозчик в коляске на резиновом ходу.
– На Гороховую! – крикнул главный чекист, лошадь рванулась с места в карьер.
«Значит, в чека. Что ж, посмотрим, как у них там расстреливают», – равнодушно подумала она. Смерти она не боялась уже очень давно.
Лихач остановился на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта. Чекисты, крепко держа Новосильцеву за локти с обеих сторон, поднялись вместе с ней на третий этаж по крутой лестнице черного хода, где на каждой площадке стояли вооруженные матросы или солдаты.
По узкому коридору – двоим едва разминуться – провели арестованную к дальней двери, по обеим сторонам которой стояла охрана, тоже матрос и солдат. Главный конвойный вошел первым, и она услышала, как он докладывает:
– Товарищ комиссар, арестованная Мария Свиридова доставлена!
– Введите! – приказал глубокий мужской бас.
Ее ввели в комнату, где за большим столом, покрытым черной кожей, сидел офицер в полевом кителе без погон и двумя портупеями параллельно вдоль плеч, как у белых офицеров, а не крест-накрест, как нынче носят красные командиры. «Как написали бы в романах, лицо палача не было лишено приятности, – отметила Новосильцева. – Интересно, он сам будет меня расстреливать или поручит матросам?»
