– Фи! Разве в том дело? Слишком много она хочет! – он не понимал, почему мэр не разделяет его возмущения. – Ну, подумаешь, привезла из Канады на пароходе какие-то старые кровати, отдала в больницу. Еще неизвестно, на какой помойке она их там, в своей Канаде нашла. И как ей только удалось растаможить это старье? Нет, вот теперь пусть побегает по инстанциям, пусть почешется, пусть посмотрит, как надо жить и вести себя в России. Может, тогда поймет, что здесь ей не Канада, и никто перед ней на цырлах ходить не собирается.
– Это ваша рекомендация мне как руководителю города? Ваш совет специалиста-референта? – уточнил Собчак.
– Да, в общем-то, – своей непонятливостью Собчак начинал Иру раздражать. – А вы? Что вы подумали?
– Я подумал… – медленно произнес Собчак. – Я подумал, – повторил он, – что если вы еще раз дадите мне подобный совет, можете сразу искать себе другую работу. И не нужно мне ничего объяснять! – рявкнул он. – Тем более, намекать, кому вы побежите на меня жаловаться. Потому что в этом случае вы будете отправлены не в отставку, а на ту помойку, где вас нашли ваши покровители – да, покровители: от слова «покрывать»!
Ира онемел, выпучив глаза. Такого он не ожидал. Педераст-референт внезапно вспотел, даже пышная его прическа (он красил волосы «Лондаколором» под блондина) взмокла.
– Ка… ка… – подавился он словом. – Ка…
– Ну! – приободрил его Собчак. – Смелее! Что бы хотите сказать? «Кака»?
Ира кивнул.
– Кто «кака»? Вы? – спросил мэр.
– Не… – замотал головой помощник.
– А кто же? – угрожающе поинтересовался мэр. – А? Ну, давай, говори, не вытягивай кишки! Я, что ли?
– Не… не вы… К-к-акая? Какая помойка? – Ира, наконец, протолкнул нужное слово через свою глотку.
Собчак усмехнулся.
– Мало того, что ты… этот… нетрадиционный. Ты еще и дурак. Уж не думаешь ли ты, что здесь не известно, где тебя подобрал главный московский педик? Да в вашем же клубе на Галерной.
– А что? – вдруг взвился Ира. – Там и Жириновский бывает.
– Ладно, – успокоил его Собчак. – Я передумал.
Ира облегченно вздохнул и несмело улыбнулся.
– Спасибо, Анатолий Александрович, – Ира попытался преданно заглянуть шефу в глаза, но у него не получилось: сегодня глаза мэра больше, чем обычно, смотрели в разные стороны. – Я больше не буду.
– Что «не буду»? Думать?
– Да. То есть, нет, наоборот… – запутался Ира.
– Верю, – успокоил его мэр. – Именно поэтому я и передумал. Знаешь ли, девушка Ира, я решил выгнать тебя не когда-нибудь в неопределенном будущем, а сегодня. Сейчас. Вот в эту, текущую в настоящий момент секунду! Ступай в общий отдел, и скажи там инспектору по кадрам, что я тебя отпускаю на все четыре стороны. Да поторопись – они через полчаса на обед пойдут!
Теперь до крашеного педераста дошло. На лице его за какие-то секунды сменилось несколько выражений – от недоверия до обреченного спокойствия и, наконец, в его глазах сверкнула такая сила ненависти, что Собчаку показалось, Ира – не демопедераст, а электрический скат и только что нанес мэру мощный электрический удар.
Парень вдруг широко улыбнулся, подмигнул мэру и, виляя по-женски задом, вышел. Собчак перевел дух. Эта неожиданная улыбка и подмигивание…
Мэр поднял трубку «вертушки» – защищенной телефонной связи, которая была предназначена внутри города только для партийных, государственных функционеров и руководителей крупнейших предприятий. Набрал четырехзначный номер. Трубку снял сам Чубайс. Он недавно был назначен председателем только что созданного комитета по распоряжению городским имуществом и не упускал ни одного случая упомянуть, что комитет создан по его настоянию.
Это была неправда. Идея создать комитет по разворовыванию госимущества первой пришла в голову Собчаку, он же и двинул сюда Чубайса. И лишь потом спохватился: у «рыжего Толи» в руках оказался весь город, где доселе не было ничего в частной собственности – от квартир до дворцов. И теперь этим распоряжался Чубайс. Реальной власти у «рыжего Толи» оказалось больше, чем у «длинного Толи». Хорошо, Собчак успел отписать для себя специальный квартирный фонд. Квартира в Ленинграде, а потом еще больше в Петербурге была самым большим богатством. Квартир всегда не хватало, а тут еще и советская власть подгадила: оставила демократам в наследство 5 миллионов населения.
