– В самом деле… В самом деле – вы считаете меня полной дурочкой?! Нас с полковником Скомороховым просто мог видеть какой-нибудь общий знакомый, который теперь служит в чека, опознать, предать, донести вам!..
– Так все-таки мог? Было кого выдавать? Мещанку из Череповца? – вкрадчиво спросил Яковлев.
Она поняла, что уже ничего не осталось от агента высшей категории… Она попалась. Глупо, бездарно – из-за полного бессилия, опустошенности и потери способности контролировать себя. Сопротивляться и отрицать то, что известно Яковлеву, она не могла и уже не видела никакого смысла.
– Что вы хотите от нас… точнее, теперь от меня одной? – шепотом спросила Новосильцева.
– Евдокия Федоровна, – доверительно произнес Яковлев. – Прежде всего, я хочу, чтобы вы отдохнули и набрались сил, чтобы вы хотя бы понимали то, что я говорю. Возможностей для отдыха у вас немного, но хватит.
– А потом? Какое же все-таки предательство вы от меня потребуете?
Яковлев смутился.
– Прошу вас, пожалуйста, не надо меня так… Я не способен предложить вам предательство. Но есть одно дело чрезвычайной важности. Я ничего не потребую от вас, потому что требовать не имею права. Ничего не попрошу, что вошло бы в противоречие с вашей совестью. Прошу только выслушать меня.
– Так все-таки, что вы хотите?
Яковлев взял со стола обычную канцелярскую папку с тесемками, развязал и открыл ее, достал оттуда телеграмму с наклеенными на нее полосками текста и положил перед Новосильцевой.
Она прочла:
Новосильцева прочла текст два раза и отложила телеграмму в сторону.
– Что это значит? Царя будут казнить в Москве? На Лобном месте?
– Сейчас нам не до театра террора времен Робеспьера и Дантона, – ответил Яковлев. – Все гораздо проще. В условиях Брестского мира есть особое соглашение, касающееся Романовых. Александра Федоровна и дети получают гарантию жизни и безопасности, интернируются и отправляются в Германию или любую другую страну – по выбору. Императрица – как немецкая принцесса. Дети следуют за матерью как неотделимые от нее. Что же касается Николая, то здесь дело сложнее… Гарантии для него не предусмотрены. Немцы фактические оставляют советской власти решать судьбу царя. Он им не нужен. Правда, рекомендуют «не создавать условия для разделения семьи».
Новосильцева горько усмехнулась.
– Насколько мне известно по своему опыту работы, такого рода рекомендации исполняются по минимальной линии требований.
Комиссар замолчал. Он достал из ящика стола хорошо прокуренную английскую пенковую трубку, кисет и принялся выскребывать из мешочка остатки табака. Набив трубку, закурил. По комнате распространился аромат дорогого «кнастера». Он подействовал на нервы Новосильцевой совершенно неожиданно: она почувствовала себя осиротевшей – маленькой девочкой, чьи родители погибли, а сама она осталась без крова, без близких людей, одна-одинешенька на студеной улице, ведь недавно была счастлива, но не подозревала о том.
– Последние остатки былой роскоши, – улыбнулся Яковлев. – В такие дни, как наши, – в дни полной разрухи всей нашей жизни – сердце особенно остро воспринимает любую деталь прежней – запах французских духов, музыкальную фразу, строчку стихотворения… На меня табак так же действует. Одно могу вам сказать с полной уверенностью, Евдокия Федоровна: и голод и стужа не вечны. Разруху преодолеем, и начнем строить новую жизнь, которая будет лучше прежней. – Он помолчал. – Что же касается Николая Романова, то необычность ситуации в следующем. Не знаю, известно ли вам, что он просил убежища в Англии. У своего двоюродного брата. И Керенский обещал его выпустить. Даже был уже готов пароход. Но в последний момент король Георг проявил непонятную нормальному человеку жестокость, я бы сказал, подлость: он отказал своему брату и его семье в приюте. Ленин тоже думает, что Георг сознательно приговорил Николая к смерти. Так что История хорошо иллюстрирует, чем обычно заканчиваются для монархов революции – почти неизбежно плахой. Но мы долго не могли понять, зачем Георгу нужна смерть нашего царя? Причины должны быть особенные. Отказ принять семью Романовых – это самый настоящий смертный приговор, только сформулирован он иначе, чем в суде. Что вы по этому поводу скажете?
