– Ничего умного, – ответила Новосильцева. – Одно лишь: это похоже на убийство с заранее обдуманным намерением. Такие преступления совершаются только из-за корысти. Из-за наследства, например…
Яковлев даже встал со стула, подошел к ней и порывисто, но легко пожал Новосильцевой руку.
Она поморщилась, но промолчала.
– Евдокия Федоровна, голубушка! – взволнованно произнес комиссар. – Теперь я окончательно убедился, что мне нужна именно такая помощница, как вы! Нам удалось понять суть вопроса только после того, как к нам в руки попали документы, которые чудом сохранил капитан одного потопленного в Балтийском море миноносца. Этот корабль и еще один такой же в пятнадцатом году секретно переправили в Лондон довольно большое количество золота – залогового, государственного для гарантии оплаты военных поставок. И в составе груза было личное золото Николая Второго. Тогда было объявлено, что с потопленных кораблей никто не спасся. Таким образом, тайна была почти похоронена на дне Балтики. О том, что капитан Трефолев спасся, почти никому не известно – ни в России, ни в Англии. Он, к сожалению, два месяца назад умер. Но остались коносаменты на груз, расписки получателей и его собственноручный рапорт. Царское золото помещено в частный банк, и распорядиться им не может никто. Кроме самого царя. Понимаете?
– Что тут не понять? – саркастически усмехнулась Новосильцева. – Кошелек или жизнь! Так? Ленин предлагает царю жизнь в обмен за золото. Все по законам разбойников с большой дороги.
– Все правильно вы сказали, голубушка Евдокия Федоровна, за исключением одного нюанса: здесь не большая дорога, и мы с Лениным не разбойники. Это золото нужно не Ленину, не Яковлеву и даже не Троцкому лично. Мало того, Бронштейн одним из первых заявил при обсуждении вопроса на президиуме ЦИКа, что это золото может спасти республику потому, что на него можно купить хлеб и оружие. Четыре дня назад поступила просьба чрезвычайно важная и секретная – от Владимира Ильича. И я хотел предать ее Саше.
– От какого Владимира Ильича? – с трудом, напрягая последние усилия, попыталась вспомнить Новосильцева. – Кажется, я не знаю такого…
– Лично не знаете, – подтвердил Яковлев. – Это Ленин. Его просьбу помочь мне я адресовал полковнику Скоморохову, а теперь адресую вам.
Она не поверила своим ушам.
– Какой Ленин, вы сказали?
– Ульянов-Ленин. Владимир Ильич. Председатель Совнаркома.
– Ленин лично обращался с просьбой к Саше? Вы передавали его просьбу Саше?
– Не просто просьбу – письмо. Вот оно.
И Яковлев достал из той же папки сложенный вдвое листок. Она развернула и с трудом прочла текст, написанный острым, резко наклоненным почерком:
Она перевела дух.
– Ничего не понимаю, Василий Васильевич… Извинимте меня, пожалуйста. Кажется, я сейчас умру…
И потеряла сознание.
Когда Новосильцева очнулась, она обнаружила, что лежит на железной кровати укрытая серой длинной солдатской шинелью. Под головой был сложенный вдвое тощий тюфяк. В голове таяли остатки сна.
Она успела увидеть себя в бело-розовом легком платье и с розовым китайским зонтиком в руках. У ног струилась речка. Садилось солнце и через несколько секунд оно исчезло вместе извилистой рекой, но в воздухе еще держался легкий запах сена. Она принюхалась. Запах сена исходил от тюфяка.
В комнате не было ничего, кроме стула у изголовья. На спинке кровати висело ее платье, ботинки с высокой меховой оторочкой стояли рядом. На ней была чистая, но чужая белая сорочка и тоже чужие толстые шерстяные чулки.
