У него всегда улучшалось настроение даже лишь от одного только пребывания в этой громадной комнате, где стеллажи от пола до потолка были плотно уставлены книгами, сплошь в кожаных переплетах, корешки которых тускло отсвечивали золотым тиснением. Книг у губернатора было около шести тысяч томов. Николаю еще никогда не приходилось видеть их так много – сразу и вместе. В Тобольске в нем неожиданно проснулась страсть к чтению, и губернаторская библиотека стала для Николая любимым местом.
– Я весь внимание, – сказал он, жадно затянувшись несколько раз подряд.
– Прежде всего, мне хотелось бы знать, – начал Яковлев, – об условиях вашего здесь пребывания. Есть ли у вас претензии? Или жалобы?
– Нет-нет! – поспешно произнес Николай – слишком поспешно, что Яковлев тотчас же отметил. – Условия?.. Что же, условия вполне соответствуют сложившейся обстановке. Нет-нет! Претензий никаких.
– Есть ли жалобы на охрану? На действия или поведение офицеров или нижних чинов?
– О нет, что вы – абсолютно никаких!
Тут Александра бросила быстрый взгляд на супруга, и Николай вспомнил, как на Рождество солдатский комитет пытался оставить его без дров.
– Нет! Никаких жалоб! – твердо повторил он, заметив тень смущения на лице полковника Кобылинского. – Никаких!
«Значит, что-то есть. Иначе бы не повторял, как попугай», – догадался Яковлев.
– А что Алексей Николаевич? – спросил комиссар.
Лицо Николая омрачилось.
– Сын мой Алексей болен, – быстро сказал он.
– Могу ли я его посмотреть?
Николай пожал плечами.
– Затшем вам пасматреть? – неприязненно спросила Александра; она неожиданно заговорила с сильным немецким акцентом. – Рипёнок отшен больной! Вы расве токтор? Я думала – комиссар!
– Вы не ошиблись, Ваше величество, – учтиво ответил Яковлев. – Но я все-таки должен осмотреть вашего сына: того требует моя задача.
Бледное, с редкими апрельскими веснушками, лицо Александры покрылось красными пятнами. Она повернулась к мужу.
– Also what you in this sassing will say? Realty again we shall allow to tamper with our family life[85]? – резким, как у павлина, голосом спросила она.
– We for a long time do not have private family life. And never was[86], – тихо ответил ей муж. И Яковлеву: – Извольте. Если это так надобно… Только прошу вас учесть: мальчик не просто болен. Он мучительно болен. И каждое раздражение…
– Прекрасно понимаю вас, Ваше величество. Не волнуйтесь, – заверил ее комиссар. – Я не доставлю вашему сыну неудобств.
Николай взялся за спинку коляски, однако, совершенно неожиданно к нему подошел Яковлев и учтиво, но твердо заявил:
– Позвольте, я помогу вам, Ваше величество!
Николай от неожиданности отступил на шаг, а комиссар, не ожидая ответа, уже быстро покатил коляску с испуганной Александрой в коридор. И на этот раз он сделал верный психологический ход: отделил царя от царицы, чтобы Александра осознала, что она в прямом и в переносном смысле – в руках Яковлева, и стала сговорчивее.
Строй «почетного караула» в коридоре был на месте и в недоумении глядел, как красный комиссар прислуживает бывшей императрице. Яковлев шагал быстро, Николай не успевал за ним, сбивался с шагу и говорил на ходу:
– Только не надо бы так много народу, Василий Васильевич. Это ни к чему ведь – не стоит беспокоить больного…
Яковлев кивал на каждое слово Николая, однако, скорости не сбавлял. Но когда они подошли к двери в комнату Алексея, Николай решительно стал на пороге:
– Я не считаю необходимым, чтобы сюда заходило так много народу!
– А кто вы такой, чтобы нам давать приказы? – возмутился Заславский. – Кто здесь начальник? Забыл, кто ты есть такой после семнадцатого года?
Николай не отвечал. Он крепко вцепился обеими руками в доски дверного проема, слегка побледнел, на скулах под его рыжей, в седых пятнах бородой заходили желваки.
– Отойди в сторону, я сказал! – крикнул Заславский и выхватил наган из-за пояса.
Николай побледнел еще больше, но не двинулся с места. Он бросил взгляд на своих свитских – те тоже стояли окаменевшие.
Яковлев решительно стал между царем и Заславским.
– Вы, как отец, совершенно правы! – быстро и громко сказал Николаю комиссар. – И исключительно в вашей воле – кого пускать к больному ребенку, а кого нет, – он слегка отодвинул Заславского. – Я пройду вместе с вами. Один. Или с Александрой Федоровной. Разрешите, Ваше величество? – обернулся он к ней.
Красные пятна еще сильнее разгорелись на лице Александры. Больше всего сейчас ей хотелось вскочить, вбежать в комнату, обнять сына и защитить. Поэтому она не сразу поняла, о чем спрашивает комиссар, и он, уже громче, повторил:
– Надеюсь, вы разрешите, Александра Федоровна, только мне одному пройти с вами к Алексею Николаевичу?
И в этот момент появилась Новосильцева.
