– Да, Москва… – в раздумье произнес комиссар. – Все, что я оттуда получил, от Свердлова, вроде бы успокаивает. Он согласен со мной, с моей оценкой ситуации. Мое предложение принял. И дает мне свободу рук: согласен на запасной вариант. Большего и не надо. Но… – он глянул ей в глаза и снова улыбнулся – тепло и немного грустно. – Но, дорогая моя Чаечка, ты профессионал и прекрасно знаешь: «Когда много хорошо, это немного плохо».
– Поговорка индейцев племени кри, – заметила она. – Мудрая поговорка.
– Безусловно. – И он пересказал ей содержание телеграфных переговоров с Москвой.
Она несколько минут размышляла, потом спросила:
– Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь сказала?
– Разумеется, – сказал Яковлев. – Может, в твою очаровательную головку придет какая-нибудь более умная мысль, чем у меня. Или уже пришла?
– Хорошо, – решительно произнесла она. – Но для начала нужно кое в чем определиться. Чего мы хотим? Чего ты, в конце концов, хочешь? Чего я хочу? Я все-таки до конца до сих пор не знаю, зачем я влезла в эту историю. И чем она кончится для меня. Я уже пыталась кое-что вам разъяснить, господин комиссар, но до вашей головы, как до головы жирафа, пока еще не дошло. Вынуждена еще раз сказать вам, господин Яковлев, или, как вас там, Стоянович, что вы со мной поступили по-свински. Вы воспользовались моим беспомощным состоянием, цинично, хотя и умело, сыграли на моих чувствах к капитану Скоморохову… и заставили меня поехать с вами. Вы намекали мне на какие-то благородные мотивы, даже бумажки какие-то показывали с какими-то подписями… И так по сей час не соизволили разъяснить, зачем же на самом деле и с какой целью вы пристегнули меня к себе. Впрочем – что там! Вся публика вокруг и, в первую очередь, твой верный матрос давно догадались, с какой целью… достаточно посмотреть на их рожи! Только я не догадалась до сих пор!.. Но если уж вы действительно порядочный человек и друг Саши, то вам следовало с самого начала помочь мне уйти. Я ведь уже давно не агент разведуправления, уже сто лет как не агент! Повторяю в стотысячный раз: я всего лишь женщина! И, оказалось, не такая сильная, как кто-то думал и как я сама думала… У меня нет сил больше участвовать в ваших революциях, переворотах, заговорах, похищениях, погонях и тому подобной чепухе!.. Лучшие свои годы я отдала проклятой службе на благо державе, которой нет, а если говорить точнее, – её хозяевам, которые оказались настолько мерзавцами и кретинами, что даже не смогли воспользоваться, как следует, мои трудом, трудом Скоморохова, твоим и трудом сотен тысяч таких же – тех, кто честно служил России… А оказалось, мы служили кучке прохвостов, которые всех нас предали. А теперь – все! Я больше не играю. Кончено! Потому что я проиграла все. А отыгрываться – не в моих правилах, да и казино закрыто.
Он с нарастающей горечью слушал ее, не перебивая, и каждое ее слово хлестало его, словно удар кнута.
– Постой, Евдокия!.. – он попытался остановить ее. – Дуняша, позволь…
– Не позволю! Это ты постой! – закричала она его. – Битый месяц болтаемся черт знает где и черт знает зачем, но ты ни разу меня ни о чем не спрашивал. А если уж, наконец, спросил, то уж будь любезен выслушать!
– Я слушаю, слушаю! – торопливо согласился комиссар. – Говори. Только, пожалуйста, имей в виду: сейчас явится начальник вокзала.
– Вот что, – отчеканила Новосильцева. – Ты не знаешь самого важного, что произошло за это время, – ты, бесстрашный боевик, хитроумный Одиссей…
Деликатный стук в дверь заставил ее замолчать. Это был начальник вокзала. Яковлев, извинившись, поднялся ему на встречу и попросил его подождать за дверью минутку.
– Что же произошло? Что я должен знать? – спросил он.
– Я беременна, – просто сказала она, словно сообщила, что у нее насморк.
В голове Яковлева взорвалась шаровая молния. Сине-белая вспышка осветила купе, вагон, поезд, поля и леса за окном, всю Россию, всю Землю, Вселенную… Осветила так, что исчезли, растаяв, огненные язычки четырех свечей в подсвечниках на столике. Но огоньки свечей тут же появились снова, и Яковлев понял, что он не на том свете, а пока еще на этом, и все, что говорит ему Дуня Новосильцева, он слышит наяву. И еще он в ту же секунду успел понять и осознать, что он никуда ее не отпустит и никому ее не отдаст, потому что это вспыхнула не молния, а он сам.
Он молча подошел к ней и нежно и ласково поцеловал, потом прижал к себе и шепнул на ухо:
– Душа моя! Не бойся ничего… И никогда! Все будет хорошо. Верь мне всегда. И не смей даже на минуту сомневаться! Я запрещаю тебе во мне сомневаться!
И еще раз поцеловав ее, сказал:
– Сиди и слушай.
Открыл дверь и попросил начальника вокзала войти.
– Вас, кажется, зовут Сергей Александрович? – спросил комиссар.
– Так точно, – подтвердил начальник.
– Давно служите?
– Да уж на второй десяток.
– Вам известны мои полномочия? – осведомился Яковлев
– Нет, – ответил начальник вокзала. – Но зато мне только что стало известно, как с вами надо поступить.
– И как же со мной надо поступить? – заинтересовался комиссар.
