– Евгений Сергеевич! – только и сказала Мария.
– Приступ? Следовало ожидать, – кивнул Боткин. – Надо было мне прийти раньше.
Она посторонилась, пропуская доктора в купе.
Боткин положил саквояж на диван и сказал:
– Прошу оставить меня наедине с государыней.
Яковлев и Новосильцева вернулись в штабной вагон. Тут уже были Зенцов-младший, Гузаков и Чудинов. У окна матрос Гончарюк тщательно чистил и смазывал свой маузер. До Омска оставалось около полутора часов.
– Полагаю, – сказала Новосильцева, – нужно провести разведку. Поезд остановить и проехать к Омску на паровозе.
Через час состав остановился в чистом поле. Паровоз отцепили, и Яковлев двинулся на нем дальше. С ним был только Чудинов. Командование Яковлев передал Гузакову.
Гузаков поставил боевое охранение, после чего предложид пассажирам выйти на прогулку. Вышла только Мария.
Она легко соскочила с площадки вагона на землю.
Несколько минут слушала тишину, которая обрушилась на нее, словно беззвучная лавина. Потом различила пение жаворонка. Попыталась разглядеть его в ослепительно синем небе, но не нашла – заслезились глаза. Девушка неторопливо собрала букетик полевых цветов и вернулась к матери.
Александре стало немного лучше. Доктор ввел ей внутривенно полшприца физраствора, которым предварительно вымыл пузырек из-под морфина. Приступ миновал, и Александра задремала.
Поезд уже больше двух часов стоял под палящим солнцем. Вагоны постепенно раскалялись, стала донимать влажная духота, скоро ставшая невыносимой. Отряд, за исключением боевого охранения, покинул вагоны, люди лежали в тени вдоль насыпи, некоторые забрались под вагоны.
Новосильцева не находила себе места: ее мучила жара, потом подступила тошнота, но она, крепясь изо всех сил, безотрывно смотрела на горизонт в ту сторону, где исчез паровоз с комиссаром. Потом внезапно ее охватил озноб, и она тряслась на тридцатиградусной жаре в холодной лихорадке, пока не осознала, что это не лихорадка, а предчувствие.
Наконец над горизонтом показался черный клубок дыма, который постепенно рос и увеличивался, потом показался паровоз.
Комиссар Яковлев вернулся не один. В будке машиниста и на смотровых мостках паровозного котла были незнакомые вооруженные красноармейцы.
Паровоз прицепили к составу. Через полчаса раскочегарили хвостовой паровоз. Машинист дал пар, раздался рев гудка. Состав дрогнул, загрохотал буферами и медленно двинулся обратно – на северо-запад, в сторону Екатеринбурга.
… Когда комиссар Яковлев направился на разведку в Омск, он не исключал, что его может ждать ловушка, но был уверен, что пробьется: не может быть, чтобы Омск тоже решил не подчиняться Центру. Поэтому он был спокоен. И это был его первый и последний в его жизни большой и непоправимый просчет, хотя и неизбежный.
Потому что двумя часами раньше Омск уже имел депешу из Екатеринбурга.
