– Ой, девки! Ой, бабоньки! Хорошо-то как! Солнышко! Радость!
В Тобольске ее комната была окнами на север, и солнца там никогда не было, даже отраженного.
– Как мы сюда попали? Что было раньше? Ничего не помню! – заявила Татьяна, усевшись на матрасе поудобнее. – Помню только, что гад Родионов-Жмудин куда-то провалился в преисподнюю и больше не появлялся. А где наши?
– За каменной преградой! – ответила Ольга, указав на плотные портьеры пурпурного тяжелого бархата. – Папа, мама, Лешик и Машка. Хорошая у них комната – четыре окна, хоть и угловая. Даже камин есть. Только фальшивый. Вместо огня – лоскутья красные и вентилятор.
Совсем близко послышался грохот, потом густое эхо потревоженных струн, словно кто-то с силой захлопнул крышку рояля.
– Инструмент? – удивилась Татьяна.
– Инструмент, – подтвердила Ольга.
– Откуда ты знаешь? – удивилась Анастасия.
– Спать меньше надо, будешь знать еще больше меня, – назидательно ответила Ольга.
– Не хочу знать больше! – заныла Анастасия. – Хочу больше спать!
– Спать больше нельзя. Пора вставать – режим нарушать запрещено! – послышался незнакомый мужской голос, и одновременно открылась входная дверь.
На пороге стоял давешний мужичонко, встретивший их вчера и обозвавший «кровавыми романчиками». При ближайшем рассмотрении оказалось, что ростом он был только чуть выше Анастасии. Одет в солдатскую гимнастерку с офицерской портупеей, в штатские штучные брюки, заправленные в офицерские хромовые сапоги – грязные, с прилипшими комьями желтой глины. На боку – револьвер в кобуре без крышки.
– Я комендант дома особого назначения Авдеев, – сказал он. – Александр Дмитриевич. Ко мне обращаться только «гражданин комендант»!
– «Дом особого назначения»? – еще чуть сонным баском переспросила Анастасия. – До этого мы жили в «Доме свободы». И знаем, что это такое. И вас помним. Мы вас видели в Тобольске.
– Да, – подтвердила Татьяна. – Там охрана, прежде чем войти, стучала в дверь. Хотя требовала, чтобы дверь не запиралась. А здесь какая разница?
– Разница будет, – пообещал Авдеев. – Дом особого назначения отличается от любого другого дома условиями, максимально приближенными к тюремным, какие теперь будут к вам применены. Поблажек и снисхождения не будет. Режим соблюдать беспрекословно! Вот вы, барышня, – обратился он к Татьяне, – хотите, чтобы в дверь охранники стучали, прежде чем войти. Не могу исполнить ваше наглое требование, потому что дверь в этой комнате сейчас снимут.
– Как снимут? – не поняла Татьяна.
– Как? – переспросил комендант. – Совсем.
– А как же без двери?
– Вот так! Под круглосуточным контролем.
– Но так же нельзя, – мягко запротестовала Ольга. – Ведь у вас здесь служат одни мужчины.
– А вам что – нужны женщины? Вам мужчины и нужны, – мерзко усмехнулся он одной половиной лица. – Вон какие бабенки вымахали! Наверное, еще мужика и не пробовали? Или Распутин с вас пробу уже снял?
Девушки умолкли, словно пришибленные. Татьяна отвернулась, кусая губы, Анастасия смотрела в потолок. Ольга оставалась совершенно невозмутимой – она, как и отец, никогда не теряла самообладания.
– Какую гадость вам еще желательно сказать? – с предельной вежливостью осведомилась она.
Мерзкая усмешка Авдеева переползла на вторую половину его лица.
– Так значит, пробовали? – настойчиво продолжал он допытываться. – И вам всем хватало Гришки? У него… слышь ты, пышка, – обратился он к Анастасии, – не отворачивайся, я к тебе обращаюсь!..
Анастасия не шевельнулась. Она рассматривала потолок с еще большим интересом.
– Правда, что у него орган такой был, что хватало не только на вашу мамашку, а и на всех вас? Ну? Чего молчишь? Признавайся!
Сестры продолжали хранить равнодушное молчание. Они исключили коменданта Авдеева из числа существующих в этом мире субъектов. «Не смотри!» – такой спасительный прием когда-то предложила Ольга. «Помните, как у Гоголя? – сказала она как-то. – Появляется Вий. Требует: «Поднимите мне веки!» И бедный Хома Брут спасается тем, что приказывает себе: «Не смотри на него!»
Сейчас только Татьяна перекрестилась и сказала вверх:
– Господи! Прости ему – не ведает бо что рече!
Анастасия оставила потолок, глянула на Авдеева взглядом, полным презрения и сказала:
– Какая низость! Как вам не стыдно!
Тогда и Ольга спросила Авдеева, по-прежнему ни на капельку не теряя хладнокровия:
– Вы разве не догадываетесь, что произносить такие гадости не достойно нормального человека. А ведь вы, наверное, большевик. У вас и Ленин такой? Я не удивлюсь, если…
Но Авдеев топнул грязным сапогом, с носка которого свалился глиняный комок.
– Арестованная! Прекратить разговорчики! Слушай порядок дня. В шесть подъем. Завтрак в девять. Обед в три – принесут из столовой исполкома. Отбой в десять. Прогулка на территории тюремного сада в одиннадцать часов – на пятнадцать минут.
– Пятнадцать минут?! – воскликнули пораженные девушки.
– Может, и меньше, – ответил Авдеев. – Смотря по поведению заключенных. Днем в кроватях находиться запрещено!
– Так дайте нам кровати, чтобы мы не делали то, что запрещено! – потребовала Анастасия.
