Не удостоив Матвеева ответом, Родионов пошел к выходу. Переступив порог, обернулся и сказал:
– Опыск кончил! Он будет продолжать в любой день и час. Двери на ключ сапирать сапрещено-о!
– Лайдак гендармовый, пся крев! – выругался ему вслед Дзеньковский. И возмущенно спросил у Кобылинского: – Почему я не стрелял в него? Почему никто не стрелял в него? Почему полковник не дал команду?
Кобылинский только с горечью покачал головой.
– Ни в коем случае, – ответил полковник. – Именно этого он хочет больше всего. Устроить здесь бойню. И «случайно» перестрелять наших… подзащитных.
В следующие дни обитатели Дома свободы провели в подавленном состоянии, боясь даже обменяться друг с другом лишним словом. Смутное недовольство охватило солдат, которые больше всех возмущались бездействием Кобылинского, хотя он им объяснял, что главное сейчас – при любых обстоятельствах, даже самых отвратительных и унизительных – сохранить детей, дать им возможность благополучно покинуть Тобольск и последовать за родителями. Но всех убедить он так и не смог.
Ольга первой стала успокаиваться. Уединившись с полковником Кобылинским, она обсуждала с ним особенности положения и возможные выходы. После одной из таких бесед полковник отправился в Тобольский совдеп, где председателем стал эсер матрос Хохряков. Вернувшись, Кобылинский сказал Ольге:
– Хохряков велел немедленно паковаться и быть постоянно готовыми к отъезду в любой день и час. Дал мне слово ммм… революционера, что как только вскроется река, он немедленно посадит нас на пароход и отправит в Тюмень, а оттуда поездом в Екатеринбург. Река может вскрыться в любой момент. И еще заявил, что лично будет нас сопровождать во избежание…
– А этот мерзавец – прости меня Господь! – как? – спросила Ольга. – Будет и дальше бесчинствовать и грабить?
– Хохряков пообещал, что мы его больше не увидим.
– О, Господи! – Ольга с чувством перекрестилась. – Наверное, и среди
Но скоро оказалось, что слово главы местной власти стоит недорого. Родионов еще две ночи подряд терроризировал обитателей Дома свободы проверками и обысками, сопровождаемый шлейфом страха и ненависти. Явился он и в третий раз – заполночь. Но вместе с Хохряковым и по другому поводу.
Хохряков объявил, что река наконец-то вскрылась, идет лед, и уже завтра можно в путь. Пароход уже стоит у причала. Подтвердил, что, как и обещал, лично будет их сопровождать.
– Для полной гарантии безопасности и всеобщего спокойствия, – заявил он.
Но радость сильно померкла, когда он сообщил, что с ними едет Родионов.
Улучив момент, Кобылинский спросил Хохрякова:
– Без него, гада паскудного, нельзя? Зачем он нам? И вам?
– Увы! – признался Хохряков. – Ни вам, ни мне он не нужен. Но я не могу избавиться от аспида. У него два взвода латышей, а у нас с вами латышей нет.
В путь отправились только через сутки. Погрузились 20 мая в 11 часов, и в три часа дня пароход отчалил.
Удивительно, они плыли по Тоболу на том же самом винтовом пароходе «Русь», который их сюда доставил в августе прошлого года и на котором тогда они прожили больше недели, поскольку тогда губернаторский дом еще не был готов к приему новых жильцов. Теперь гоф-лектрисса Шнейдер и графиня Гендрикова в один голос заявили, что возвращение на том же пароходе – хорошая примета.
Лед сошел еще не весь, иногда крупные льдины при столкновении били в корпус старенького парохода так сильно, что он весь содрогался и, казалось, вот-вот пойдет ко дну. Однако он шел все-таки хорошо, смело раздвигая ржавым форштевнем скопившуюся кое-где шугу.
Родионов с первых же минут возобновил террор.
Он выстроил для начала великих княжон на палубе, демонстративно пересчитал их по головам и заявил, чтоб они не обольщались насчет своего будущего.
– Парахода эта, – сказал он, – кому парахода, а кому тюрьма. Вам парахода – не кататься, а тюрьма!
И, дав возможность девушкам усвоить его мысль, продолжил:
– Категорически сапрещаю сапирать двери! – говорил он, прохаживаясь вдоль строя из трех сестер. – Кто сапре-о-о-т, будет строго наказан.
Каюту Алексея он, наоборот, сразу запер на ключ.
– Пудет сидеть тут до Тюмени! – заявил Родионов. – Выходить сапрещено!
– Что ты делаешь, ирод царя небесного! – возмутился Нагорный.
– Попек! – ответил Родионов.
– Какой «пек»?!
– Бежать ему теперь не может! Понял?
– Бежать?! – Нагорный расхохотался. – Ты в своем уме, чухна злобная? Какой побег? Как можно бежать с парохода? Тут нормальный человек не убежит… Не видишь разве – больной мальчик, ходить не может… а ты его на ключ! Что – ему теперь даже в уборную не выйти?!
– Будешь много говорить, – доброжелательно предупредил Родионов, – расстреляю!
Матрос плюнул ему под ноги и отошел. Он долго еще бродил по палубе и бормотал, не в силах успокоиться: «Какое зверство! Больной ребенок! В уборную не выйти!..»
Родионов тогда смолчал на плевок Нагорного. Никак тогда не ответил Нагорному на «ирода, жандарма и чухну злобную». Но ответ все-таки последовал.
