– Испытания наши продолжатся. Это видно. Будет хуже, чем до сих пор. Когда это кончится? Наверное, сказать не может никто. Поэтому, дорогие мои, еще раз напоминаю: терпение и смирение – все, сколько есть у каждого и даже больше. Мы на нашем пути становимся ближе к Господу, и в этом есть большая отрада, радость и награда за муки физические и, что еще труднее переносить, муки душевные. А теперь, – он встал, перекрестился и произнес своим звучным бархатным баритоном:
«Да, – сказал он себе, когда он закончил молитву и все приступили к чаю. – Из меня мог бы получиться священнослужитель».
И все-таки даже чаю на всех не хватило. Едва за столом расположилась «вторая смена» – люди, как неожиданно появился рыжий вертлявый охранник матрос Мишкевич. Их здесь было два брата, и они, как говорили сами, «держали мазу» в качестве самых лихих хулиганов. Ни слова не говоря, Мишкевич подошел к столу, взял за ручки самовар, в котором оставалось кипятку больше половины, и, с усилием подняв его, крикнул:
– Файка! Файка Сазонов! Быстро ко мне!
Появился сквернослов и похабник Файка. Этот старался подражать братьям Мишкевичам, но пока у него получалась только мерзкая приблатненная манера разговаривать.
– Ню-ю-ю, – протянул он. – И шё?
– Шё! Шё! – передразнил его Мишкевич. – Чайник бери, хлеб. Пожрали уже эксплуататоры, хватит! Теперь наша очередь.
Файка живо схватил заварной чайник. Из носика выплеснулась горячая коричневая струйка и пролилась прямо на локоть Демидовой. Она вскрикнула от неожиданности. Шепотом, но от души, выругалась, подтянула вверх рукав, посмотрела на локоть – ожога не было. Ни слова не говоря, Анна Стефановна поднялась во весь свой гренадерский рост, мощной хваткой взяла Файку за воротник и поволокла его, словно котенка, вон.
– Шё? Шё такое? – орал обалдевший Файка, пытаясь упереться в пол сапогами и затормозить. Куски хлеба, которые он прижимал к себе левой рукой и заварной чайник – правой, он, однако, держал крепко. Из носика снова полилась струйка и прочертила мокрую линию до дверей.
Демидова швырнула Файку через порог, и тот прогрохотал сапогами, не в силах сопротивляться энергии ускорения, которую ему задала мощная рука Демидовой.
– Не попадайся мне на глаза, босяк! – грозно крикнула она вслед. – Башку насовсем оторву!
Шум долетел сквозь стены до угловой комнаты, где дети собрались вместе с родителями.
– Was ist los[147]? – спросила Александра.
Она сидела в кресле-качалке и вязала крючком кружевной воротничок для Анастасии. На носу у нее были огромные очки в черепаховой оправе – их прописал ей местный врач, а Демидова, у которой в первые дни почему-то был свободный выход в город, выкупила очки за свои, потому что у Романовых денег уже не было. Они все ждали ротмистра Седова с деньгами от Вырубовой, но так пока и не дождались.
На разведку в столовую сбегала Анастасия. Когда она вернулась и рассказала, что произошло, Александра недовольно проговорила, обращаясь к Николаю, но адресуя свои слова всем:
– Смирение… «Какой тут смирение, если терпение исчезает?» – так скажет каждый… Also[148], пудем воспитывать терпение.
Скоро узники ипатьевского дома поняли, что поводов для воспитания в себе терпения у них будет достаточно.
В четвертом часу дня с полуторачасовым опозданием охрана привезла обед. На стол в столовой поставили белый эмалированный тазик, вывалили в него из судка суп – в мутной теплой жидкости липкая вермишель, мятая картошка, пять-шесть морковок целиком, несколько головок вареного лука и клочки солонины, вываренной до такой степени, что они напоминали тряпичные лоскуты.
– И мы как должны есть без тарелок? – шепотом возмутилась Александра. – Как зверь? Как the dogs – собаки?
– Нет, – усмехнулся Николай. – Как солдаты в походе.
– У зольдата есть котелок, – возразила Александра.
– Не всегда, – не согласился Николай.
Он взял свою деревянную ложку, которую ему сегодня раздобыл Седнев, зачерпнул из тазика и, подставив под ложку кусок хлеба, отправил суп в рот.
– Ну, как? – спросила Мария.
– О! – восхитился Николай. – Только теперь я понял, что вся французская кухня – ничто по сравнению с этим супом.
Девочки хихикнули, Алексей фыркнул, и даже Александра согнала с лица вечную угрюмую тень.
– Так? – спросил Алексей, зачерпнув супа и не пролив ни капли.
– И я так хочу! – потребовала Анастасия. – Умоляю, немедленно дайте мне ложку! Хоть кто-нибудь! На помощь! Откликнитесь, православные! Дайте мне ложку!..
Николай протянул ей свою, но Ольга опередила его и отдала сестре свою. Татьяна тоже протянула было ложку Анастасии, но запротестовала Мария:
– А я? Меня никто не видит, не любит и мной никто не восторгается уже целых полторы минуты! Нет, Таточка! Сегодня после тебя – моя очередь! А вечером, если хочешь, поменяемся местами: первой буду я!
