Наследство последнего императора полностью

Гнетущая тишина держалась долго. Бесшумно встали Чемодуров и Седнев и принялись убирать со стола. Демидова взяла тряпку и тихонько начала вытирать стол. Романовы сидели, оцепенев, и тот, кто мог бы сейчас наблюдать их лица, стал бы свидетелем удивительного и редчайшего явления в жизни. Они все сейчас прямо на глазах менялись внешне. На их лицах постепенно растаяли страх и испуг, боль и унижение – словно снег в кастрюльке с кипятком. Лица светлели, вернее, просветлялись, и неожиданно каждый из семьи – кто сильнее, кто не так отчетливо – но все они почувствовали, что в них, внутри что-то сдвинулось, что-то в эти текущие и немного вязкие секунды меняется, что все окружающее – Демидова, машущая тряпкой, снующие бесшумно по комнате Чемодуров и Седнев, угрюмо молчащие Боткин и Деревенько и скользнувший по хрусталю люстры солнечный луч, отраженный от окна противоположного дома, – все это стало отодвигаться куда-то в сторону и происходило без их участия, потому что ничего на свете не может быть дороже и прекраснее этих нескольких секунд просветления. Окружающее им казалось теперь каким-то раешником, волшебным театром для детей, где все издалека кажется настоящим, но при приближении обнаруживается, что все раешное волшебство – не более как папье-маше и дешевая фольга.

Они в страхе и удивлении переглянулись, и не каждый понял и осознал эти драгоценнейшие секунды, но все без исключения поняли не менее важное: после всего, что здесь сейчас произошло, каждый из них и все вместе перешагнули через незримую и очень важную границу в их бытии, за которую нет хода ни Керенскому, ни Родионову-Свикке, ни Авдееву, ни Файке Сафонову… И по это сторону границы их уже не настигнут боль и ужас, страх и унижения, угрозы и издевательства. И даже сама смерть. Они стали неуязвимы для реального зла, потому что тот мир, где они сейчас очутились, для зла стал внезапно недосягаем. Николай и Александра испытали эти секунды, как краткий подъем восторга от осознания этой неожиданно открывшейся им силы. Ольга и Татьяна – как радость оттого, что тюремщикам не удалось их унизить – такое возможно сделать только с тем, кто принимает правила врага и ведет себя и чувствует, согласно той системе координат, которую навязывает враг. Мария и Анастасия – увидев, что родители и старшие сестры не дали Авдееву и остальным повода радоваться оттого, что заставили сейчас семейство страдать и мучиться. Следовательно, они, слабые, оказались сильнее. Алексей же испытал в эти секунды то, что испытывает птица, обнаружившая, что на нее поставлена сеть, и пролетевшая гораздо выше, над сетью, – к огорчению и досаде птицелова.

– Ну что же, – нарушил тишину Николай и перекрестился. – Обед закончен. Каким он ни был – мы благодарим Бога. Будем ждать ужин, и совсем не важно, каким он будет.

И бережно помог Александре встать. Она, совершенно неожиданно для самой себя и к смущению прислуги, крепко прижалась к нему и, чуть отодвинувшись, посмотрела на него все еще озаряемая внутренним светом только что пережитого мистического опыта.

– Hast Du das gefuhlt? Verstandt[149]?– cпросила она шепотом.

Он слегка сжал ее руку.

– А они?

– Похоже, – шепнул он в ответ.

Она бросила пристальный взгляд детей: они тоже смотрели на нее, не отрываясь, широко раскрытыми глазами. И она не увидела, а скорее угадала в их глазах тот же новый свет, который только что заполнял все ее существо. Внезапно ее охватила такая вспышка радости, что у нее подкосились ноги. Николай едва успел подхватить жену.

– Тебе плохо? – встревожился он.

– Нет, mein Schatz[150], – шепнула она. – Ты будешь удивляться, но мне как раз отшень хорошо.

И уже громко, обычным своим повелительным тоном, словно они все находились не под арестом в чужом жилье, а у себя в Царском Селе, скомандовала:

– Так, золётые мои, обет все мы сакончили, фсе былё отшень фкусно, а теперь – кашдый за свое дело! Бестелье – мать фсех пророков… – и обнаружив, что Анастасия в ужасе закатила глаза, поправилась: – I'm sorry, коньечно, пороков, а не пророков! А ты, Настенька, люче бы подсказала your old mather, твоей старой маме, а ты только и знаешь, что смеешься не там, где нушно и не там, где мошно!..

– Мамочка, я исправлюсь! – пообещала Анастасия.

– Ну-ну, – проворчала Александра. – Ты полагаешь, я тебе поверила?

– Безусловно! Я знаю это наверняка! – с ангельской искренностью заявила Анастасия.

– Знаешь, дорогой, – обеспокоено сказала Александра, обращаясь к мужу. – Тебе не кажется, что одна из наших дочерей саболела манией величия? Стала чересчур самоуверенной?

– Иногда замечаю, – подтвердил Николай.

– Нехорошо это?

– Да уж, что хорошего! – подтвердил Николай. – Это такое качество… Когда его в меру – это не очень плохо. Но когда много – до добра не доводит…

– Это про тебя, Машка! – крикнула Анастасия. – Слышала? Усвоила? Смотри у меня!

– Хорошо, выручу тебя и на этот раз, несчастная! – отозвалась Мария.