Теперь нам оставалось только ждать. Мы с Роем считали, что больше ничего сделать не можем, но нас измучила то затухающая, то вспыхивающая надежда. В принципе - если мы правильно предугадали намерения Гея потенциальным большинством голосов по-прежнему располагал Джего. Однако все могло измениться в любую минуту: выборы приближались, а мы до сих пор ничего не знали наверняка. Нам очень хотелось выяснить, что теперь собирается предпринять Кристл, - ведь его затея с оппозиционной группой провалилась, и он должен был проголосовать за одного из основных кандидатов. Он молчал, и мы считали, что это хороший признак: дурные вести не лежат на месте. Восемнадцатого декабря, за сорок восемь часов до выборов, ничего нового не произошло. Я не виделся ни с Брауном, ни с Кристлом, но зато получил Браунову записку - его слова во время разговора со мной и Роем звучали гораздо резче, чем витиевато-вежливый письменный отказ баллотироваться в ректоры, посланный всем членам Совета. "Безмерно гордясь тем, что меня упомянули как возможного кандидата на должность ректора, - писал Браун, - и выражая искреннюю благодарность друзьям, я тем не менее должен уведомить всех коллег о моем твердом решении отказаться от соискания этой почетной должности".
Никаких других известий я в этот день не получил и надеялся, что предвыборная кампания завершена.
Вечером ко мне зашел Джего.
- Ну, как, не слышали чего-нибудь новенького? - бодро спросил он, однако в его обведенных темными кругами глазах таилась мучительная тревога.
- Решительно ничего, - ответил я.
- Обязательно скажите, если что-нибудь услышите, - уже не скрывая тревожной подозрительности, попросил он. - Сразу же. Я и так-то весь извелся, а тут еще приходится гадать, откровенны с тобой твои друзья или нет.
- Скажу непременно, - пообещал я.
- Вам, наверно, смертельно надоели мои расспросы. - Он улыбнулся. - Но у вас в самом деле нет никаких новостей? Я сегодня всю ночь думал о загадочном поведении некоторых наших коллег...
- Вас одолевает бессонница?
- Это-то ерунда, - сказал Джего. - Через два дня я прекрасно отосплюсь... Так, значит, старина Браун не захотел быть пешкой в чужой игре? Что ж, мы вернулись к тому, с чего начинали. Им действительно придется выбрать меня или моего соперника... И вы, стало быть, ни о каких переменах не слышали?
Он вел себя очень неровно. Ожидание истомило его, он нередко срывался на подозрительный, даже враждебный тон, иногда рассуждал о выборах с независимым скептицизмом, однако нервное возбуждение не покидало его ни на минуту. И вместе с тем он был уверен в победе. Своей жене он наверняка объявил, что победит, подумал я. Некоторые люди страхуются от разочарований, постоянно повторяя, что ожидают самого худшего. Джего, в своей горделивой опрометчивости, не умел прибегать к таким уловкам. Его оптимизм был наивным и беззащитным. С годами человек выучивается более или менее равнодушно относиться к неудачам и ударам судьбы, но Джего остался таким же легкоранимым, как в юности.
Мне хотелось предостеречь его, однако он не желал слушать предостережений - вернее, слушать-то он их слушал и даже благодарил меня, а огонек возбужденной уверенности по-прежнему мерцал в его глазах. Он плохо представлял себе, о чем шла речь на совещании у Кристла, а про разногласия между Кристлом и Брауном знал и того меньше. Он попросту не хотел этого знать. Его окрыляла надежда, и я подозревал, что еще одна бессонная ночь только укрепит ее...
Перед обедом мы зашли с ним в профессорскую. Там уже сидело четыре человека - Деспард-Смит, Гетлиф, Найтингейл и Калверт, - но беседа у них явно не клеилась, и они напряженно молчали. Мы сразу ощутили эту неловкую напряженность. Можно было подумать, что они разговаривали о Джего и замолчали, когда он вошел в профессорскую, но я сразу понял, что дело не в этом: их сковала напряженная усталость, неизменно охватывающая людей, если им приходится пассивно дожидаться результатов длительной и упорной борьбы. Приугасла даже неистребимо насмешливая веселость Роя. Обедали мы тоже молча; во главе стола восседал Деспард-Смит, по-всегдашнему напыщенно важный и ничуть не похожий на вчерашнего озлобленного, возбужденного алкоголем старика.
Вскоре в трапезную ворвался сияющий от счастья Льюк. Он сел рядом с Калвертом, мгновенно выхлебал тарелку супа, а потом поднял голову и одарил нас всех доброжелательнейшей улыбкой. Он именно сиял от счастья - каждая черта его милого лица искрилась безудержной радостью, которая растопила лед нашего угрюмого молчания.
- Ну, поделитесь с нами вашими успехами, - помимо воли широко улыбнувшись ему в ответ, сказал я.
- Я добил эту штуковину! Представьте себе - добил!
- И что же вам удалось выяснить? - спросил его Гетлиф.
- Да в том-то и дело, что я добил ее окончательно, Гетлиф! Полностью! Я теперь знаю, как обстоят дела с медленными нейтронами! Точно знаю!
- Вы уверены? - усомнился Гетлиф.
- Разумеется, уверен! - воскликнул Льюк. - Неужели вы думаете, что я стал бы трепаться? Уверен на все сто!
