Настоат полностью

– Постойте, постойте… Дайте перевести дыхание. Настоат, я знаю: мой поступок был некрасивым. Простите… Однако поверьте – говоря о вашем благородстве, я нисколько не кривила душою! – Может, хоть на это он клюнет? Нет… Снова гримаса. Кажется, опять мимо… Нельзя же все время выходить победителем! Попробуем надавить на жалость. – Но зачем… Право, зачем было пугать бедную, беззащитную девушку? Зачем спускать с цепи это… животное? Подобно Зверю, многоликому демону, банши, химере, оно накинулось на меня, мучило, терзало…

– Эй! Не преувеличивайте, сказочница! – бесцеремонно вмешивается в разговор Ламассу. – Никто вас и пальцем не тронул. И запомните – я не животное! И уж тем более не «оно». Это вы – «оно»! Пару раз щелкну зубами – и вообще вас не станет. Так что подбирайте-ка выражения – вы тут не у себя дома и не в Великом следствии, где, как известно, можно молоть языком напропалую. Здесь у нас не просто дворец, а дворец высокой культуры. Извольте соответствовать. Хозяин, а вы что молчите – скажите свое веское слово!

Настоат улыбается. За спиной его будто из ниоткуда возникает черное каменное кресло, припорошенное редкими, смущенно мерцающими снежинками. Садится.

– Ламассу прав: ваши наивные попытки манипуляции смехотворны. Дункан Клаваретт и то более преуспел в этом деле! Так что давайте-ка завершим бессмысленные препирательства, переливание из пустого в порожнее. Я задал конкретный вопрос: зачем вы пожаловали? Отвечайте или ступайте восвояси.

– Я бы даже сказал, подобру-поздорову… – не унимается Ламассу.

– Да, можно выразиться и так. Присаживайтесь и излагайте сущность вопроса!

Позади меня, оказывается, давным-давно стоит кресло… И почему было не сесть в него раньше? Не пришлось бы столь болезненно падать.

– Хорошо! Принимаю ваши условия. Не буду лицемерить и выдумывать отговорки, скажу честно: меня прислали сюда, чтобы составить психологический портрет предполагаемого убийцы, коим, как известно, все считают именно вас. Говорят (и небезосновательно!), что в психологии мне нет равных.

– Интересно, и как же вы планируете нарисовать мой портрет, учитывая, что я ничего, ровным счетом ничего не помню? Скажите, что именно вы собрались анализировать? Тусклые, неподвижные тени прежних воспоминаний? Звездную пыль, оставшуюся после взрыва сверхновой? Забавно!

Иненна, поймите: внутренний мир – это творчество, созидательный поток мыслей и образов, их живое общение друг с другом; а коли нет воспоминаний – отсутствует и личность. Без них она – лишь небытие, зияющая пустота, полное и абсолютное ничто. Вы и сами можете убедиться, что моей личности попросту не существует! Нечто подобное ей – жалкий и кривой суррогат, китч, имитация – родилось лишь в Больнице. Но вряд ли этот симулякр духа заслуживает вашего внимания. И уж точно не поможет в раскрытии преступления. В общем, дерзайте, пробуйте, я не против – посмотрим, что из этого выйдет.

Сардонически усмехаясь в свои триста тридцать два зуба, Ламассу согласно кивает. Нахальная собака – до всего-то ей есть дело! И ведет себя, словно существо высшего порядка – так, будто это он, Ламассу, здесь хозяин, который лишь по недоразумению вынужден играть роль адъютанта. У нас в Великом следствии на него давно бы уже наложили взыскание! И поделом – не пристало четвероногим ставить себя вровень с двуногими. Не Сфинкс, поди… Не удивлюсь, если в итоге именно он и окажется убийцей. Ладно, черт с ним, пусть улыбается – лишь бы не мешал разговаривать с Настоатом.

– Прекрасно, давайте приступим! Расскажите, что вы чувствуете, вспоминая о преступлении…

– «Вспоминая»? Иненна, вы в своем уме? Пытаетесь поймать меня на слове?

– Хорошо, простите, неправильная формулировка… Давайте так: что именно вы ощущаете, думая о преступлении? Жалость, гнев, ненависть, страх? Или, быть может, раскаяние…