– Бред! С чего мне раскаиваться, коли я не преступник? Раньше у меня были сомнения, но теперь, здесь, в этом Замке – можно сказать, у себя дома, – я, наконец, принял свою сущность. Вывернул наизнанку измученный разум, отбросил тягостные мысли, восстановил гармонию бытия… Как ты там говоришь, Ламассу? «Слился с Абсолютом»? – Собака, широко разинув пасть, подмигивает правым глазом. – Вот-вот! И знаете, погрузившись в свою душу, что я там обнаружил?.. А ничего! Ровным счетом ничего, что могло бы побудить меня к совершению преступления. В окружении этих стен я преисполнен собственной силы; я не боюсь никого и ничего – и нет во мне ни ярости, ни злости, ни страха. Значит, таков я и есть настоящий, и допустить даже мысль об убийстве человека – а тем более девушки – мне кажется невозможным.
– Сейчас – да. Но в тот момент, Настоат… Согласитесь, вы могли быть слабы, а слабость всегда идет рука об руку с преступлением, уж об этом я знаю не понаслышке. Подумайте: разве можно исключать нечто подобное? В Больнице вы ощущали тревогу и беспокойство; скорее всего, то же самое было и в момент совершения преступления. Вы были раздавлены жизнью – и предпочли раздавить кого-то другого…
Настоат улыбается. Худая, полупрозрачная рука его, сокрытая за пеленой снегопада, заботливо гладит Ламассу по взъерошенной шерсти.
– Интересная теория! Но вот в чем проблема: чисто гипотетическая слабость в тот или иной момент – так сказать, внезапное опустошение, одиночество, затерянность в мироздании – отнюдь не превращает человека в убийцу. Каждый из нас порой переживает непростые минуты – кто-то говорит об экзистенциальном или мировоззренческом кризисе, отчаянии, «болезни к смерти», «страхе и трепете». Знаю я одного доктора – очень интересуется такими вещами… И что же теперь: всех, кто ощущает себя неуверенным, сломленным, слабым – всех считать преступниками и душегубами? По таким-то законам существует ваше Ландграфство?
– Настоат, послушайте… Вся Вселенная – наше Ландграфство! Принципы эти господствуют везде и повсюду, и Город – лишь крохотный островок, на изнуренной земле которого они просвечивают особенно ярко. Вечная и неизменная природа смертных! Впрочем, нас это не касается – так что давайте лучше вернемся к портрету.
Скажите, а жалость? Уж ее вы наверняка испытываете? Поведайте, поделитесь, какие чувства охватывают вас при мысли о произошедшем убийстве? Вне зависимости от того, кто его совершил. Кстати, знаете что… – Иненна, кокетливо улыбаясь, кладет руки на округлые, обнаженные бедра. – По слухам, убитая девушка была очень красива. Почти так же, как я! А теперь ее нет…
– О, это вы верно подметили, душечка! – вновь встревает в разговор Ламассу. – Более чем верно! Так вот не поленитесь же, милочка, поразмышляйте на досуге над этой превосходной – что уж скрывать – аналогией. Вы и несчастная жертва… Дааа, сходство определенно присутствует. Постарайтесь, Иненна – как следует постарайтесь! – чтобы, для полноты картины, вы сами не разделили ее участь. Все ясно – или требуется расшифровка?
– Спасибо за бесценный совет и искреннюю заботу, достопочтенный господин Ламассу. Но впредь… Прекрати меня перебивать! Сколько можно! От этого разговора, между прочим, зависит судьба твоего хозяина!
– Ахаха! Подумать только, – заливается Ламассу. – Вот так новости! Стало быть, вы собственноручно вершите судьбу самого Настоата? Может, и мою тоже? Сильное заявление![27] Да уж, это поистине шутка столетия! Вам бы с таким репертуаром в цирке или на подмостках выступать!
Хозяин, ну что вы? К чему этот укоризненный взгляд?! И вообще – прошу принять во внимание: она взяла и без спросу, без разрешения перешла со мною на «ты»! Как это понимать?.. Все, все, ладно, я умолкаю… Говорите дальше! Собака будет молчать… Вам же, двуногим, все здесь позволено. Человек как-никак венец мироздания, шедевр божественной мысли! Так ведь?! Ха-ха-ха!
