– Ваше величество, не понимаю! Назначить Дункана Клаваретта преемником? Я, конечно, против него ничего не имею… Он мне даже нравится – где-то там, в глубине души… И не враги мы с ним вовсе – в конце концов, вместе работаем на благо Ландграфства! Но не кажется ли вам, что это решение… Как бы помягче выразиться… несколько недальновидно, опрометчиво, что ли? Политически нецелесообразно! Задумайтесь: что скажет народ? Прежние времена давно канули в Лету – теперь он безмолвствовать не станет. Кажись, не Гришку Отрепьева на царство выкрикиваем! Родная душа, это чревато очень и очень серьезными последствиями для государства. А главное – для всех нас! Ваше величество, может, стоит еще пару дней поразмыслить?
Курфюрст раздраженно стучит пальцами по подлокотнику кресла.
– Да пойми ты, Деменцио, – нет у меня этих дней! Давай говорить откровенно – так, как мы всегда делали прежде. Я знаю, что ты хотел стать наследником. И это правильно! Не стоит стесняться вселенских амбиций, ибо они – признак выдающегося ума и железной воли. Более того, в любой другой ситуации я поддержал бы тебя всем, чем возможно. Вся мощь государственного аппарата – огромной махины! – была бы брошена на избрание тебя новым Курфюрстом. Придумали бы какие-нибудь нацпроекты, организовали бы верноподданнические демонстрации; на худой конец, поругались бы с теми, с кем еще не успели, – и под этим предлогом устроили бы маленькую победоносную войну. А уж Ландграфский избирательный ареопаг посчитал бы голоса, как надо – не зря же мы туда Памфила Кудесника посадили. Да кому я это рассказываю – ты и сам в курсе всех технологий.
Друг мой, да вот беда – ты абсолютно прав, когда говоришь про грядущие перемены. Мы стоим на пороге серьезнейших потрясений; новое время стучится в прогнившие двери. Даже не стучится, нет, – оно их выламывает… И удержать прежний порядок вещей теперь уже невозможно.
Взгляни на меня – всю свою жизнь я противился переменам, шел против хода истории. И чего я достиг? Лишь того, что мягкий бриз недовольства вот-вот обратится в великую, всесокрушающую бурю.
Деменцио, железная длань революции уже занесена – и не дай ей Бог пасть на твою многострадальную голову. Раздавит, как букашку, и никто не услышит глас вопиющего в ночи, и никто не прибежит на истошные крики о помощи. А все потому, что ты – продолжение меня: моей политики, моей идеи и даже – признаемся честно – моих преступлений. Ты – больше, чем друг, ты – мое
– Ваше величество, не смею перечить. Вы разбираетесь лучше. Но позвольте сообщить – отовсюду, со всех концов Ландграфства, ко мне поступают сигналы о вопиющей нелояльности Дункана Клаваретта. Я не говорил вам о них, не желая без особой надобности травмировать и без того ранимое старческое сердце. К тому же я не любитель сплетен – и вам это прекрасно известно. Но коли речь идет о будущем государства, я не имею права молчать!
