Советник и конфидент Хуньяди Янош Витез верно угадал, куда султан Мехмед нацелит следующий удар — не против Трансильвании, где его с фланга достаточно надежно защищала лояльность Владислава II, а также молдавского господаря Петру III Арона, которого султан тоже склонил на свою сторону. Главный удар, считал Витез, Мехмед направит на Белград, мощную крепость стратегического значения, занимающую господствующее положение на холмах над слиянием рек Савы и Дуная. Эта твердыня (опоясанная в три ряда крепостными стенами, с наружными укреплениями, мощными башнями и парапетами с бойницами, выстоявшая наперекор разрушительному воздействию времени и бесчисленных осад) и по сей день представляет собой одну из самых впечатляющих достопримечательностей югославской (на момент издания книги. —
Несомненно, с точки зрения Хуньяди, падение Белграда стало бы катастрофой неизмеримых масштабов. Это открыло бы турецкому флоту путь вверх по Дунаю, и тогда ничто не помешало бы туркам напасть на Буду и даже на Вену. Это создало бы прямую угрозу безопасности Венгрии и Священной Римской империи. Лично для Яноша Хуньяди потеря Белграда окончательно поставила бы крест на его немалых амбициях, как и на еще более честолюбивых надеждах, которые он связывал с будущим своих сыновей Ласло и Матьяша.
Зимой 1455–1456 гг. обнаружились первые свидетельства намерения султана напасть на Венгрию и первый удар нанести по Белграду: в окрестностях Адрианополя Мехмед собрал огромное войско численностью порядка 90 000 человек, а его флотилия, по самым скромным оценкам насчитывавшая не менее 60 кораблей, тем временем оснащалась в дунайских гирлах. Наихудшие подозрения подтвердились, когда стало известно, что немецкие и другие европейские отливщики пушек перебрались в Крушевац в Центральной Сербии и им заказано изготавливать мортиры и пушки.
Но тут вмешалась неисповедимая воля судьбы, приславшая подмогу с самой непредвиденной стороны. Она явилась в облике 70-летнего монаха-минорита, принадлежавшего одной из ветвей ордена францисканцев, фра Джованни да Капистрано, который впоследствии был канонизирован Римско-католической церковью под именем святого Иоанна Капистранского. Он чудом пережил бурные времена предыдущих Крестовых походов (равных которым Европа не видела вплоть до осады Вены в 1683 г.). Внушительный памятник Джованни Капистрано перед главным фасадом собора Святого Стефана в Вене по сей день привлекает восхищенные взоры, и нетрудно заметить его внешнее сходство с пламенным проповедником Крестовых походов XI в. аскетом Петром Амьенским. Капистрано был невысокого роста, болезненно худ, на его морщинистом лице с ввалившимися щеками выделялись глубоко посаженные горящие глаза. Весь его облик источал таинственную магнетическую силу — в венгерском городе Дьёре он проповедовал толпе верующих Крестовый поход против турок на латинском языке, единственном, которым владел, и простолюдины, не понимавшие ни слова из его проповеди, но завороженные его гипнотическими речами, прекрасно поняли его призыв, когда напоследок он возгласил: «Господь наш желает, чтобы мы изгнали турок из Европы, и всякому, кто последует за мной, я добуду полное отпущение грехов для него самого и его семейства». И потому, воспламененные скорее велением сердца, чем трезвым разумом, под его знамя стеклись более восьми тысяч скудно одетых, несведущих в ратном деле крестьян, горожан, студентов и священников, готовых следовать за ним в юго-восточный поход, вооруженных кто во что горазд: пращами, дубинками, вилами, кольями и прочим хозяйственным инвентарем, который мог бы сойти за оружие. И все же решимость его воинства и фанатичная преданность Христовой вере на поверку оказались сильнее, чем провозглашенная султаном священная война против неверных и надежная боевая выучка турок и янычаров. Сановники и дипломаты, ставшие свидетелями страстных демагогических воззваний Джованни Капистрано в Дьёре, — Янош Хуньяди, его сын Ласло, Янош Витез, Влад Дракула и даже легат папы Каликста III Хуан де Карвахаль — не очень впечатлились этими будущими вояками, которых сочли «сборищем черни». И только позже они убедились, как сильно недооценили мобилизующую силу религиозной веры.
