Розов всегда испытывал отвращение и ненависть к сытым и довольным обывателям. Этот толстяк, сын акцизного пристава, сидел себе за ветхим столом возле венского сейфа тестя. Торговля шла хорошо. Деньги — вот сила, которая сделала его своего рода философом. Деньги к деньгам идут.
— Я завтра же найду Спиро и Богдану, передам им от вас привет. Очень рад, что после стольких лет вижу вас живым и здоровым, — угоднически улыбался торговец. — Опять же извините, если что не так сказал.
Поезд подходил к станции. Розов достал с полки портфель и, приоткрыв немного дверь купе, кивнул на прощанье торговцу, а тот проводил его по коридору до самой двери.
На улице стемнело. Шофер присланной за Розовым машины областного комитета взял портфель из его рук.
— Как, Васил, заждался небось? — спросил Розов.
— Ничего страшного, товарищ Розов, — непринужденно улыбнулся шофер, — прождал всего полтора часа. — Открывая дверцу машины, он добавил: — Товарищ Чугун сказал мне, что будет ждать вас сегодня вечером в комитете. Хочет сообщить вам что-то очень важное.
— Вот как? — остановился на мгновение Розов. — Тогда давай вези прямо к нему.
Через некоторое время машина, скрипнув тормозами, остановилась перед областным комитетом партии. Окна Чугуна светились.
Так он работал каждый день вот уже полтора месяца — до двух-трех часов ночи. Никогда в жизни Чугуну не приходилось так долго заниматься умственной и канцелярской работой. Человек дела, он и в отряде, и в тюрьме не любил пустых разговоров, а когда надо было действовать, воевать, проявлялась его неутомимая энергия. По нескольку дней он мог выдерживать без сна и пищи. А теперь, как секретарь комитета, он должен был отдавать распоряжения, подписывать, накладывать резолюции на письма и другие документы. И насколько сильным и уверенным чувствовал он себя с гранатой и автоматом, карабином или пистолетом, настолько беспомощным казался сам себе с карандашом или ручкой в загрубелых пальцах. Он выслушивал за день множество жалоб — одни жаловались на местных коммунистов, другие начинали враждовать между собой, и он должен был устранять все недоразумения. К нему приходили крестьяне из сел, недовольные отношением к ним некоторых коммунистов, пренебрегающих ими, другие жаловались на то, что ничего не получили от местных комиссаров при распределении товаров, хотя считались сочувствующими или помощниками партизан. Иногда он вынужден был писать небольшие записки приблизительно такого содержания: «Димитр! Бай Вельо — наш человек. Уважайте людей. Ради нас они рисковали жизнью. Дай ткани для его дочери. Отпусти пару ботинок для его сына».
Телефон звонил непрерывно, и Чугун давал распоряжения районным комитетам. Люди ему верили, уважали его, потому что за долгие годы непосильной борьбы он завоевал себе имя подлинно народного защитника.
Но в это утро он был крайне взволнован. Весть о том, что Янев повесился в тюрьме, озадачила его. Хотя ничто не говорило о насильственной смерти, у Чугуна было предчувствие, что здесь дело нечисто.
И когда Розов вошел к нему в комнату, Чугун как раз читал показания генерала. Розов поздоровался, снял фуражку и, положив портфель на край стола, сел на диван напротив Чугуна.
— Что случилось?
Чугун тряхнул головой. Вихор поседевших волос упал ему на лицо.
— Ночью в тюрьме повесился генерал Янев.
— Вот оно что! — удивленно воскликнул Розов.
— Вчера Данчо Данев был у него.
— Ну?
— Янев был в хорошем настроении, не было никаких признаков, что он решится на такой отчаянный шаг.
— Такое впечатление сложилось у Данчо?
— Да.
— Он его допрашивал?
— Да. Уточнял некоторые обстоятельства.
— Что это за обстоятельства? Мне кажется, что Данев чересчур много занимается следствием по делу Янева.
— Вы что-либо имеете в виду?
— Пока ничего конкретного нет, но, по всей вероятности, здесь не обошлось без вражеской руки.
— Отсечем ее! — резко тряхнул волосами Чугун.
— Не опоздать бы, — многозначительно покачал головой Розов и после короткого молчания продолжал: — Когда речь шла об аресте генерала, Данев спросил, не лучше ли будет ликвидировать его по дороге.
— Думаете, что Данев сводит старые счеты?
— Ничего определенного сказать не могу. Где Санди?
— Только что звонил. Позвать его?
— Нет.
— Вот показания Янева. Я их как раз просматривал. — Чугун подвинул толстую папку к краю стола.
— Я их возьму домой. Случай с убийством Румена до сих пор покрыт мраком неизвестности. Данев мне представил показания той женщины, соседки Румена. Она признала, что работала на полицию и следила за квартирой. В ту ночь она, заметив, что в квартиру вошел незнакомый человек, сразу же сообщила об этом в полицию.
— Да, именно это знаю и я.
— Но Санди знает показания одного агента, который находился в засаде. Полиция окружила дом примерно за час до прихода Румена. Тогда что же получается? Выходит, что эта женщина знала о намерении Румена навестить мать и они были предварительно уведомлены, кого им ждать. Я попросил Санди сохранить это в тайне и продолжать свои наблюдения…
