Она берет что-то и уходит. Через десять минут она возвращается.
— Все в порядке? — спрашиваю я.
— Да, — радостно отвечает она, не понимая подвоха.
Комбинацию она уже снять не успевает.
— Саня, — шепчет она, — я же только…
Мы идем по снегу, вместо завтрака и обеда — ужинать.
— Наталья, ноги не держат, — говорю я.
— Я думаю, — отвечает она. Смотрит на меня, и губы едва сдерживают улыбку.
Мы сидим в подвальчике-кафе на Таганке, в углу зала. Заказываем мы всего много.
Она переводит дыхание.
— Ну, Саня, ну, Саня, — говорит она, таинственно улыбаясь.
Я смотрю ласково на нее.
— Санечка… — только и добавляет она, опуская взгляд вниз по моему пиджаку.
Кончая, поздний ужин, мы выходим на воздух, на улицу.
— Ты когда-нибудь застегнешься?
— Не знаю, — отвечаю я.
Мы идем, никого не замечая. Но на нее постоянно оглядываются. Вначале меня это раздражало, потом я понял, что ничего не поделаешь: не могу же я сцепливаться с каждым… Моя бы воля, выслал их всех на остров, чтобы отучить оглядываться.
Еще один, чуть в столб не ударился.
— Саня, к сожалению, мне пора.
— ?
— У нас гости сегодня, позвал на мою голову, надо хоть как-то приготовиться, сандвичи, что ли, сделать… — она замолкает и смотрит на меня.
— Гости — это важное дело. — Я сворачиваю в переулки, по которым она никогда не ходила.
— Ты не обижаешься, Санечка?
— Что ты, Наталья. Я все понимаю.
Мы продолжаем идти, она не спрашивает куда, думает, к метро.
— А завтра я приеду с самого утра.
— Да, с самого утра.
— Ой, Саня, это же твой дом.
— Да, — удивляюсь я, — я и не знал. Ты, наверное, ошиблась.
— Нет, вон церковь, — она показывает на купола. — Просто мы вышли с другой стороны.
— Правда, мой дом. Но раз это мой дом, не можем же мы пройти мимо. Это даже как-то непочтительно…
Она улыбается.
— И, самое главное, Наталья, ты забыла свой журнал.
— Какой ты заботливый, Саня, — в тоне ее легкая ирония.
— Стараюсь, — скромно потупя взор, отвечаю я.
— Санечка… — какая она горячая.
— Наталья… — долго не могу согреться я.
Она забирает журнал — и выходит из моего дома в пол-одиннадцатого. Я провожаю ее.
— Сегодня будет бэмц, — говорит она.
— Что это значит?
— Он будет долго и нудно объяснять, кто я такая и как я веду себя. Не так.
— Я не хотел, Наталья, — произношу я.
— Что ты, Санечка, я счастлива… что я была у тебя. Мне абсолютно неинтересны эти гости и эти снобистские разговоры: — Ах, Ван Донген, ах, мебель из Рима.
— Из-за меня у тебя будут неприятности.
— Мне это безразлично. Просто не хочется, чтобы они болтали, что я плохая хозяйка. И негостеприимная.
— Ты самая гостеприимная.
— Это правда, Саня?
— Правда. Только меня почему-то никогда не пригласила…
Она грустнеет на мгновение, потом вскидывается:
— Поехали сейчас.
— Куда?
— Ко мне. Скажу, что мальчик с курса!
— А губы на морозе обветрила… когда с мальчиком гуляла.
— Да? — Она быстро достает зеркальце из сумочки, такое миниатюрное. — Ой, Саня, правда! А я и не заметила.
— До того ли было…
— Саня, Саня, — качает головой она.
Мы доходим до стоянки такси. Она пустая.
— Я не хочу ехать на такси, успею еще на них насмотреться. Проводи меня до метро, Саня.
Мы входим в метро, я бросаю пятаки, пропускаю ее и иду сам:
— Я провожу тебя до Фрунзенской.
— Спасибо, — она признательно смотрит на меня. Она всегда была благодарна. — О чем ты думаешь сейчас?
— Сейчас? Я целую тебя, — я целую ее. — Твои глаза, — я целую глаза. — Твою шею, — отодвигаю платок, целуя шею. — Твои руки, — я целую ее руки.
— Саня, ты ненормальный, — шепчет она, — весь вагон смотрит.
— Пусть смотрят. Я так долго этого ждал.
— Саня… — ее губы возле моего лица. — Санечка… — губы касаются моих. — Мне будет не хватать тебя.
— Когда? — тревожусь внутри я, почему будущее время?
— Сегодня ночью, — шепчет она.
— И мне…
«Станция „Фрунзенская“, следующая „Спорт…“».
Мы выходим на платформу.
— Я посажу тебя, — говорит Наталья.
— Постарайся не показывать свои губы.
— Я не буду, Саня.
— А то как-то неудобно получилось, я совсем забылся.
— Это хорошо, глупый, ты почаще забывайся.
Подумав, она говорит:
— Позвони мне завтра все-таки, как обычно.
Поезд закрывает двери, и я не вижу ее плывущего в волне моей памяти и уплывающего лица. Мне не нравится это «все-таки» и «позвони», какой-то осадок, но потом думаю, что ничего, меня не убудет, если я позвоню с утра.
Я делаю пересадку на кольцевой и еду обратно.
— Сколько времени? — спрашиваю я.
— Четверть двенадцатого, — говорит какая-то женщина.
Я ей искренне сочувствую. Как она будет объясняться?
Иду один по улице назад. Я почти счастлив, если бы еще она была со мной, ночью, и никогда не уезжала. Никогда.
Подушка и постель хранят запах ее несравненного тела и английских духов, которыми она душится. С этим запахом, в мечтах, я и засыпаю. Ночью мне снится она, что она гладит мой лоб и говорит: «Саня, я пришла».
