Я просыпаюсь с чувством, что я все проспал. Я вскакиваю как ненормальный или, в лучшем случае, помешанный. (Как будто помешанный — это лучший случай ненормального.) И, натянув толстый свитер на голое тело, без рубашки, бегу к автомату. Двушки я нахожу на столе, оставленные ею с вечера. Это вечно проблема, она знает и предусмотрительно заботится об этом.
Номер, конечно, срывается, я набираю снова.
— Наталья?
— Да, Санечка.
— Почему у тебя такой голос, что случилось?
— Я еще сплю, читала до утра.
— Я тебя разбудил, значит…
— Это хорошо. Саня, мне надо ехать срочно в институт. Я вчера пришла домой, мне передали, что звонили из деканата, чтобы я немедленно пришла.
— И когда мы увидимся? — голос мой опускается.
— Сразу, как я освобожусь. Я сейчас собираюсь и еду, это займет не больше чем три часа.
— Я буду ждать тебя, — я опускаю трубку.
Наконец нахожу глазами столб с часами — половина двенадцатого.
Я возвращаюсь домой и иду умываться. Холодная вода всегда действует на меня неприятно. Я ставлю чайник и иду в комнату, ждать его закипания.
Какое сегодня число? Дни перемешанные, не обращаю внимания даже. Только и вижусь с ней все дни.
В институте вообще не был с черт-те когда. Ну, что сейчас март, я вроде знаю, и что он начался не меньше недели назад, тоже догадываюсь, а может, и две. Какой-то праздник должен быть в марте. А какой? Когда учиться не надо, но я и так не учусь. Календарь бы сейчас, где-то же у меня был. Вспомнил, в ежегоднике, где я иногда делал записи мыслей (они у меня иногда появлялись раньше). Я нахожу ежегодник в детской кроватке; вся одежда ее и моя бросается туда, когда… В общем… но как ежегодник попал туда?
Я открываю его, в нем календарь прошлого года. Тьфу ты! Стоило искать. Потом я вспоминаю, если прибавить один день в нынешнем году к дню прошлого года, то число будет одинаковое. Итак… а какой сегодня день? Четверг или пятница. А может, уже суббота. Нет, в субботу она б не приехала. Пятница, решаю я и смотрю в календаре четверги прошлого марта.
О! Сегодня 7-е марта. А?! Завтра же женский день! Меня как током пробило. Она мне ничего не сказала. Вообще-то она и не должна ничего говорить. Я сам должен знать. Что она мне скажет: «Завтра праздник, учти, Саня, не забудь про меня!» Ведь чуть не забыл, прозевал бы поздравить, и это самую что ни на есть женщину, лучшую!
У меня еще есть два часа. Я быстро одеваюсь и выбегаю на улицу.
В центре есть хороший магазин с игрушками. Я приезжаю туда и захожу, споткнувшись, внутрь. В отделе плюшевых игрушек сидят несколько медведей, один лучше другого. Я бы их всех купил, жалко разлучать, но у меня не хватит. Деньги — шестое чувство, без которого вы не можете пользоваться в полной мере остальными пятью.
— Девушка, какой самый лучший медведь?
— Который самый дорогой, — резонно отвечает она.
— А сколько стоит самый дорогой?
— Девять восемьдесят, — отвечает она.
Я достаю из кармана деньги, даже не знаю, сколько их у меня. Десятка и чуть-чуть серебра. Откуда у меня эта десятка?
— Дайте самого дорогого.
Она упаковывает его в большой прозрачный пакет. Медведь громадный, такого рыже-медного цвета и чем-то смахивает на меня, или мне кажется? Глаза у него бесподобные, две бархатные шоколадки.
Я выхожу из магазина и останавливаюсь на остановке троллейбуса, лень в метро спускаться.
Я иду по Таганке с огромным медведем, и все оборачиваются на меня.
Записка так и торчит в двери, оставленная на всякий случай. Наталья еще не была. Я отпираю дверь ключом и ставлю медведя в шкаф. И тут я вспоминаю: женщинам еще дарят цветы. Но денег вроде нет, мелочь серебряная, сорок копеек. Стук тихо раздается в дверь, и я скачу открывать, едва не падая.
Она заходит, сияющая.
— Здравствуй, Санечка.
Мы не целуемся, мы никогда сначала, просто так, не целуемся.
— Наталья, почему ты не хочешь, чтобы я тебе ключ сделал? Не могу ж я бегать к двери все время, — (хотя я б только и делал, что бегал. Ей открывать).
Она молчит.
— Наталья?
— Я не хочу стеснять тебя… твою свободу.
— Мне нечего скрывать от тебя.
Она кивает, но не соглашается.
— Какая ты упрямая!
— Вся в тебя. Саня, я так скучала по тебе, думала, не выдержу.
— Как ты домой вчера пришла?
— Я не хочу об этом.
— Но…
— Все в порядке, не волнуйся. Я зашла, гости посмотрели на меня, он попытался что-то сказать, я фыркнула и ушла в спальню, для вида хлопнула дверью, будто я разозлена, и читала до утра.
— Ты даже «фыркать» умеешь? — улыбаюсь я, переводя разговор.
— Не на тебя только, Санечка.
— На дочь?
— Что ты! — она полупугается, — я на нее даже громкого слова никогда не сказала. Я хочу, чтобы она выросла нормальной и не дерганой.
— Ты хорошая мама?
— Да, — отвечает она, — хочешь, я тебя усыновлю, Саня?
Я смеюсь, падая со стула и катаясь по кровати.
— Глупый, что тут смешного? — она серьезно смотрит на меня.
— Если только разрешишь припадать к твоей груди, я согласен.
— Хочешь припасть сейчас?
— Да, — говорю я и подкатываюсь к ее ногам.
— Какой ты глупый, Санечка. — Она опускает руку и гладит мое лицо. Я захватываю зубами несильно ее пальцы и втягиваю в рот до самого конца.
