— Я сделаю это, но поклянись, что ты не убил и не украл золото. — И вновь в глазах незнакомца увидел Ходжа вспышку гнева. В следующий момент Рустам овладел собой и тихо произнес:
— Клянусь Аллахом — я никого не убивал, а деньги эти по праву принадлежат мне. — Это было сказано так, что юноша ни на секунду не усомнился в честном ответе толстяка.
— Я тебе верю, — удовлетворенно проговорил он, — а теперь иди за мной.
Достаточно было произнести эти слова, как спесь с незнакомца исчезла так же быстро, как исчезает вода, пролитая на песок в знойной пустыне… В его голосе вновь зазвучали трусливые нотки, но, не обращая на это никакого внимания, Насреддин направился из переулка. Рустаму больше ничего не оставалось, как следовать за ним.
По дороге к дому Шир-Мамеда толстяк ежеминутно оглядывался по сторонам. Пот ручьями катился по его лоснящемуся лицу и, перемешавшись с грязью, делал его физиономию теперь неузнаваемой. У самой калитки Рустам уперся и, замотав головой, проговорил:
— В дом я не пойду… мы подождем здесь!
Его заявление оказалось весьма кстати, так как Ходжа все это время безуспешно сочинял более-менее правдивую историю для объяснения своего неожиданного появления, да еще в компании с этим незнакомцем, помятый вид которого у кого угодно мог вызвать подозрения. Старики встретили своего любимца со слезами радости, и, чтобы не огорчать их, Ходжа не стал рассказывать о завершении учебы в медресе. Он поведал им о последних новостях, об успехах в постижении наук, справился о здоровье родителей. А затем, вызвав у низе глубокое чувство гордости за своего добропорядочного сына, заявил, что некоторое время не сможет посещать дом в связи с предстоящим углубленным изучением курса наук. «Всемилостивый Аллах, прости меня!» — повторял про себя Насреддин.
При расставании со стариками, предвидя долгую разлуку, Ходжа проявил чрезмерную чувствительность, чем вызвал немалое удивление Шир-Мамеда. Гончар, конечно, не сомневался в искренней сыновьей любви Насреддина, но был растроган обильным потоком его добрых и нежных слов, произнесенных на прощание. Расстались они, как обычно, за калиткой, и родители еще долго смотрели вслед своему ненаглядному сыночку. Потом они направились во двор, и, оглянувшись в последние раз, Шир-Мамед краем глаза заметил озирающегося по сторонам толстяка, крадущегося вслед за Ходжой.
Но пока гончар рассуждал: «К чему это?» — сын скрылся из виду. Тревога, закравшаяся в сердце, погнала старика по следам Насреддина. Да куда там… почтенный возраст и обилие переулков, пересекающих друг друга, в которых можно было легко затеряться, заставили Шир-Мамеда вскоре остановиться, задуматься, а затем и повернуть домой.
Рустам скоро присоединился к Ходже и шел молча, шумно сопя и воровато оглядываясь. Его богатая, но уже потерявшая былую важность чалма была надвинута на глаза и явно мешала своему хозяину. Но, несмотря на это обстоятельство, он не хотел поправлять головной убор. Наоборот, при виде каждого нового встречного он пытался еще глубже нахлобучить ее, вызывая тем самым пристальное к себе внимание. С таким беспокойным попутчиком Насреддин чувствовал себя весьма неуютно, а поэтому решил на время избавиться от него, отправив в харчевню. Такой поворот, дела устраивал и Рустама, который только и мечтал о том, чтобы забиться в дальний темный уголок, подальше от глаз людских. Он задал Ходже лишь один вопрос, но с такой мольбой в голосе и затравленным выражением в глазах, что юноша тут же пожалел не только самого Рустама, но и всех его предков.
— Я обязательно вернусь, — ответил Насреддин как можно увереннее. — Ты жди меня здесь — так будет безопаснее для нас обоих.
Выйдя из харчевни, Ходжа вдруг почувствовал такое моральное облегчение, какое испытывал только несколько раз в жизни. Но прожил он еще немного, понял и того меньше, и поэтому не знал, что тут-то надо бы остановиться…
Как бы не так! Удивившись этому неожиданному облегчению, он тут же позабыл про него. А ноги Насреддина уже уверенно несли его к поставленной цели. «Куда?» — спросите вы. Да все на тот же знаменитый бухарский базар. Юноша с детства знал, где, что продают — ему нужны были ишаки, он и направился туда прямиком. Вокруг, как обычно, колыхалось людское море, но, решительно прокладывая через него дорогу, Ходжа вышел к месту назначения.
— Послушай, любезный, — он остановил пробегавшего мимо мальчугана. — Почему здесь стоят верблюды? Ведь верблюжья площадь дальше?! Здесь, насколько мне известно, должны продавать ослов?
Мальчик хитро улыбнулся и огляделся по сторонам, как будто что-то высматривая. Значение этого жеста Насреддин понял несколько позже, когда услышал от убегающего сорванца:
— Сам ты осел! Не можешь верблюда от ишака отличить!
