Доктор Стерлинг объясняет, что это нормально. Она говорит, что люди могут понять и принять все, но не самоубийство. «Не забывай, – говорит она, – твои друзья думают, что стараются изо всех сил, чтобы тебе помочь, а ты совершаешь поступок, который можно истолковать как полное неприятие и недовольство их усилиями. Это бесит».
Положив трубку, я возвращаюсь, и один официант ждет двойной эспрессо, капучино без кофеина и латте, а другому нужны два эспрессо, двойной эспрессо без кофеина и чай, и всем нужно обслужить столики прямо сейчас, все кричат на меня разом, я не могу запомнить, кто что говорит, и думаю: «А если бы они знали?» Прямо как в тот день, когда я потеряла девственность, я все ходила и думала, изменилось ли что-то во мне, не выдает ли чуть более яркий румянец мой новый опыт – а сегодня я гадаю, знают ли люди о моем неслучившемся самоубийстве.
А потом что-то во мне изменилось. Мне потребовалось всего несколько дней, чтобы все стало на свои места, чтобы мне стало комфортно в своей коже. Это случилось само собой. В одно утро я проснулась и на самом деле хотела жить, радоваться новому дню, думала о том, как буду бегать по делам, отвечать на звонки, и все это без чувства ужаса, без ощущения, что меня может довести до самоубийства первый же человек, что наступит мне на ногу где-нибудь на Гарден-сквер. Как будто миазмы депрессии ослабили свою хватку и мягко отпустили меня, словно туман, поднимающийся над Сан-Франциско к концу дня. Был ли это прозак? Без сомнений. Пережила ли я катарсис, пройдя через попытку самоубийства? Наверняка. Я всегда говорила, что впала в депрессию постепенно, а затем внезапно, и точно так же я вышла из нее. И терапия, и путешествия, и сон, и лекарства, и слезы, и пропущенные занятия, и потерянное время – все это было частью медленного процесса выздоровления, который чуть было не рухнул вместе со мной.
У меня ушло много времени на то, чтобы привыкнуть быть довольной жизнью. Мне было сложно найти точку отсчета за пределами депрессии, чтобы создать для себя новый образ жизни и мышления. Доктор Стерлинг соглашается с тем, что это непросто, потому что депрессия – та же зависимость, которую вызывают многие вещества и привычные схемы поведения, и, как и большинство зависимостей, она отвратительна, но от нее нелегко избавиться. Теперь, принимая прозак, я настолько остро осознаю, как не-ужасно я себя чувствую, что меня приводит в оцепенение мысль о том, что я могу потерять едва обретенное равновесие. Я трачу так много времени на то, чтобы оставаться счастливой, что мне грозит снова стать несчастной. Каждый раз, когда меня что-нибудь раздражает, будь то слишком длинная очередь в банке или мужчина, не отвечающий на мои чувства, мне приходится напоминать себе, что эти переживания (легкое раздражение в первом случае и разбитое сердце во втором) небеспричинны и что они не являются частью меня. Они не обязательно приведут к депрессивному эпизоду. У меня уходит много времени, чтобы понять: если я из-за чего-то расстраиваюсь, это еще не значит, что я никогда не смогу перестать плакать. Так сложно научиться оценивать силу своей грусти, так сложно понять, что это чувство может быть выражено в разной степени, оно может быть свечой, что горит мягко и безобидно у тебя дома, а может стать страшным лесным пожаром, который способен разрушить что угодно и не поддается никакому контролю. А может быть чем-то посредине.
Все, чего я хочу, – жить где-то посредине.
Я никогда не смогу расслабиться и забыть о депрессии, но ее постоянное присутствие, навязчивое и всеохватное влияние, ощущение, что жизнь – это то, что происходит с другими, пока я смотрю на них через черное облако, ушло.
Черная волна по большей части тоже ушла.
В хорошие дни я о них даже не вспоминаю.
